Братья

– Ну с Богом!
Вскоре догнали аргиш. Мотюмяку проехал вдоль обоза, чтобы каюры посмотрели на добычу, и занял место во главе.
Солнце катилось впереди обоза в сторону Дудинского. Воздух прозрачен, небо высокое. Только в северной стороне несколько куцых облаков. Вдали завиднелись кресты Введенской церкви. Хвостов перекрестился. Перекрестились и дети. Крещеные каюры тоже осенили себя.
– Осталось пятнадцать верст, – сказал детям Хвостов. – По хорошему снегу я один на этой шестерке добирался домой за час. С легкой кладью – за час-полтора. А летом по ягелю – дорога тяжелая. Кажется, рукой подать, а часов пять уходит. И сам устанешь вилять по лайдам, по многотравью. И олешки на передние ноги падают. Жалко. Остановишься, олешки отдышатся – и снова в путь.
*
В середине июля Петр вернулся с рыбалки в Дудинское. Сошел с парохода и предложил Киприяну Михайловичу отправить в Енисейск с соленой рыбой Димку Сотникова.
– Пусть едет! – согласился Сотников-старший. – Он у нас пока не занимается залежами. Туда – рыбу, оттуда – товары. При некотором ухарстве, парень внятно осваивает торговое дело! Думаю, скоро станет фартовым приказчиком.
Петр Михайлович поморщился.
– Не знаю, как насчет фарту, но догляду требует! Иногда перебирает в отлучке. И норов жуткий. Сойдется на постоялом дворе с таким же ухарем-приказчиком – и дня три в загуле. Устоять в бражничанье не может. А так хваткий племяш. Скоро и Сидельникова за пояс заткнет.
Киприян Михайлович прищурил правый глаз и выжидающе глянул на брата.
– Конечно, до Алексея Митрофановича ему далеко. Мужик, при ухарстве и вьюновой скользкости, накопил в голове много торговой мудрости. У него в запасе всегда есть задумка, как выпутаться из внезапно возникшей сложности. С ним в наших делах нет сбоев ни зимой, ни летом. А по прошлогодним сетям, так то его бережливость. Хотел, чтобы каждая артель все выжала из невода до последней ячейки. Когда ж невод начнет расползаться, выдаст новые.
Петр сидел за столом напротив брата и не желал соглашаться с ним. Опустил глаза, будто впервые в жизни видел орнамент вышитой скатерти. Киприян Михайлович не первый год чувствовал молчаливую отчужденность брата, недомолвки, скрытность и выжидательность. Между ними вырастала невидимая стена, которую они растили сами. Они уж забыли, когда вот так, вдвоем, встречались за столом и по-мужски говорили о житье-бытье. Киприян Михайлович, как старший, многое прощал брату, не хотел срамить его перед Екатериной и Авдотьей, потому что по-прежнему любил его. Ему казалось, что Петр молод и еще не впитал в себя сложностей не всегда понятной ему жизни. Все решали на ходу, скороговоркой, без радости. А тут Киприян Михайлович узнал о хмельном словоблудии Петра с Марией Николаевной. То, что случалось ранее между младшим братом и Екатериной, замыкалось внутри их огромного дома. А тут Петр выплеснул о своих чувствах гувернантке, человеку, близкому по духу Екатерине. Выплеснул с надеждой, что Мария Николаевна вложит в душу жены старшего брата его неуемную и тайную любовь к ней. Но Екатерина не вспыхнула радостью, услышав давно ей известное. Стало боязно, что Петр рассекретил их отношения. А это бросит тень на ее семейное счастье, на ее любовь к Киприяну. Екатерине казалось, гувернантка недоверчиво воспринимает все, чему радовалась она, а ее глаза светились ехидством и даже злорадством. «Вдруг она воспримет отношение Петра ко мне как обман Киприяна, как блуд, как простую похоть», – переживала Екатерина.
– Как теперь смотреть в глаза доверчивой Авдотье? Надо ли ей знать правду? – терзала она себя вопросом и днем и ночью, но ни словом не обмолвилась никому, даже Киприяну. Увидев Петра, почувствовала прилив жалости к влюбленному в нее мужчине. Шли дни, месяцы, и что-то ответное всколыхнулось в душе. Оно еще не перешло, как у Петра, в любовь, но уже стало неравнодушием. Она сдерживалась. Ни вкрадчивым взглядом, ни ласковым словом, ни мягким прикосновением ладони не позволяла Петру ощутить это неравнодушие. Киприяну все же сказала о балясничанье Петра. Сказала без осуждения и даже с оттенком сочувствия. Хотя опасалась, что войдут в семейную жизнь недоверие, подозрение и, возможно, ревность. Авдотья пусть будет в неведении! Пусть воспринимает Петра таким, каким его знает! Екатерина понимала, что это осложнило бы отношения со свояченицей. Жить под одной крышей, научиться изворачиваться перед мужем и Авдотьей, флиртовать с Петром и быть чистой она просто не сможет. Она не из таких. Ее совесть не ущерблена блудом. Она чиста перед Киприяном.
 
Киприян Михайлович был зол – ни на Екатерину, ни на Петра, а на сложности, возникшие под крышей родного дома с близкими ему людьми. Жена стала возмутителем спокойствия добропорядочной купеческой жизни. Он хоть старше Екатерины на пятнадцать лет, но не смотрит на нее с высоты своего опыта и не сюсюкается, как с дитем малым. Живут, не замечают разницы в годах. Правда, редко на людях появляются вместе. Киприян выглядит старше, когда они рядом. Худые глаза подмечают, языки злые шепчутся. Но они друг для друга – ровня. За семь лет она пообвыкла в его доме, стала домовитой хозяйкой, но никак не купчихой. Изредка интересовалась торгом, но особого интереса не выказывала. Она была матерью сына и себя до донышка отдавала домашним заботам. А Кипа? Кипа оставался любимым и единственным. Она и озорует с ним по-своему, редко и ненадоедливо. Знает, у мужа забот невпроворот и зимой и летом. Он почти не отдыхает от дел торговых. А теперь с медью и углем завязался! Да не на день и не на год, на всю жизнь! Но чем больше хлопочет Киприян, тем больше дел прибавляется! И не в Екатерине суть, считает Киприян Михайлович, а в Петре. Видит, что он отдаляется и делами, и мыслями, и греховными деяниями. Боится, что Киприян многое не только не одобрит, но и осудит. Что задумал Петр – неизвестно! Куда ни посылает старший брат «младшенького» по торговым делам, везде справляется, не допускает никакого урона. Но прежнего рвения не проявляет.
Киприян Михайлович сам его окликнул:
– А что ж ты, братец, насчет залежей затих?
– Предусмотренное тобой и Инютиным я выполняю!
– Этого мало! Ты со мною и Кытмановым совладелец залежей. Пусть пока не документально, но по взаимному доверию. А ты отошел от медных руд. Думаешь, пусть Кипа сам вошкается, коль влез.
– Я не спихиваю все на тебя! Но у меня сумленье в этих залежах.
– Сумлеваешься, а молчишь! Выжидаешь провала? Или вы с Кытмановым сговорились разорить меня? Он сидит в Енисейске и тоже ждет, что из руды получится. Если по летке побежит струйка, может, вложит рубль. А не побежит – расходы Сотникова! Ему доходнее держать золотые прииски да быть совладельцем частного пароходства. А правительство не дало лицензий на участок. Кытманов обещал, но не сделал. Земли эти царские, и никто нас не включит в реестр на разработку залежей. По сути, как я понимаю, мы закон нарушили. Но мы от него далеко. И пока не докажем властям ценность руд и каменного угля, никто нас не будет принимать всерьез. А кустарем я быть не хочу, слишком много затрат и первобытная, как говорит Инютин, технология. Я верно угадал думки Кытманова? Может, подтвердишь, Петр?
Брат покраснел, будто уличили его в мошенничестве.
– Не ведаю я думок Кытманова! Какие мыслишки гуляют в его кудрявой голове? Одному Богу вестимо! Но то, что он не верит в залежи и тормозит оплату, слышал от него собственными ушами. А не сказал – огорчать не хотел! Боюсь я разору, Киприян! Что мы годами по копейке собирали, разлетится в год-два. И торг выскользнет из рук, и блеска меди не увидим. Капиталы мы добывали вместе, а хозяин – ты. Вывеска у нас: «Братья Сотниковы». Я ж лишь приказчик. Пока холосты были, куда ни шло, терпелось. Теперь семьями обзавелись. Дети пошли. Живем под одной крышей. Я во всем от тебя завишу. А мне четвертый десяток. Когда я хозяином стану? Мне давно пора свое дело вести. Да ты разве меня выпустишь из-под себя?