Братья

Глава 7
Весна в тот год выдалась ранней. Вторая половина мая оказалась на редкость теплой. Правда, не сплошняком, день на день не приходился. Но люди не успевали забыть вчерашнее тепло в сегодняшний холод, а завтра – снова радоваться теплу. Выпадали дни солнечные, с высоким, по-летнему, голубым небом, с подвесками пушистых белых облаков.
Лед на Енисее, теряя блеск, становился уже в своем размахе, покрываясь расплывающимися к середине реки заберегами. Остров Кабацкий светло-серым ивняком лежал среди опоясавших его водных разводов и ощущал себя отрезанным от людей. Его перестали навещать охотники, как только лед у берегов выпустил наружу воду Проплывающие над островом облака тенью гладили ивняк. А тот хмурился и на глазах стоящих на высоком угоре дудинцев темнел, а дождавшись лучей солнца, вспыхивал цветом спелых колосьев.
С двускатных крыш дудинских изб ручейками сбегал талый снег. К вечеру они стекленели, а наутро все повторялось. Сосульки, забирая тепло солнца, таяли и прошивали каплями гололед, обдавая брызгами тяжелый слежавшийся снег.
Опустело мужиками Дудинское. С первыми криками гусей они ушли на весновку. Как и договаривались, отец Даниил пригласил гостей на охоту. Даже молебен отслужил и попросил у Бога удачной охоты всем православным христианам Дудинского участка.
Последними уходили Хвостов, Шмидт, Савельев, Киприян Михайлович и отец Даниил. Дома остались Петр да Аким. И то Аким ежедневно умудрялся сходить на лыжах до Верхнего озера, посидеть три-четыре часа в скрадке и ни разу не возвращался без добычи. Притаскивал котомку еще не успевших остыть гусей. А Петр ждал проводников из низовья для экспедиции. Уже приезжал долганин Соколо. Он взял подряд на обеспечение ученых оленьими упряжками, ветками, проводниками. Из Норильских озер князец Матвей доставит в Крестовское провизию, заготовленную Шмидтом, а охотник Кокшаров через юрака Выся покажет ученому Гыданские озера и вытаявшую тушу мамонта. Многовесельные лодки пароходом «Енисей» приведет геолог Лопатин в район Бреховских островов.
Шмидт доволен подбором людей и оплатой, какую они запросили. Потому с легким сердцем и добрым настроем отправлялся на гусей.
Хвостов запряг пять нарт. Охотники выехали из Дудинского и по правому берегу направились в сторону станка Ананьево. Все в летних парках, в длинных броднях, в нганасанских солнцезащитных очках против снежной болезни. Едут ненадолго, на двое суток: боятся попасть в распутицу Но едут не спеша, дышат прогретым воздухом и посматривают на левый берег Енисея, откуда косяками тянется гусь. Слышны ружейные выстрелы, то далеко, то совсем близко. Кое-где лишь по вспышкам и дымкам можно предположить: там, в скрадке, затаился невидимый охотник.
Упряжки петляют вдоль заберегов среди вытаявших прибрежных валунов. Верстах в пятнадцати от Ананьева свернули вправо к угору, где в расщелине спряталась аккуратно срубленная приземистая заимка Хвостова. Рядом с избой шелестел по ледяному дну ручей. Когда солнце катилось на юго-запад, лучи играли в воде, добавляя расщелине света. Хвостов быстро распряг оленей и вывел на широкую косу к подножию угора, посадил на длинные поводки. Не уставшие за короткую дорогу олени копытили снег, доставая ягель. Их головы вскоре скрылись в копаницах. Иногда олени поднимали глаза, оглядывались, передыхали, устойчивее становились на задние ноги и продолжали копытить снег.
Охотники выкопали у обрыва берега скрадки, расставили перед собой гусиные профили, надели белые халаты и ждали птичий косяк.
Зарядив ружья, поудобней мостили приклады к плечам, искали самое удобное положение для стрельбы по птицам. В ожидании первого выстрела чувствовалась какая-то молчаливая нервозность. И только Хвостов выкопал скрадок чуть дальше от остальных, где вершина угора чернела землей, а ему легко было спускаться к избушке. В скрадке он сделал снежные полочки, куда разложил патроны, манок, охотничий нож, меховые вареги. У задней снежной стенки воткнул в снег лыжи. Зарядил двуствольный зауэр и затаился. В ожидании стаи успел сходить в избушку, разжег печь и поставил кастрюлю с водой. Он, когда еще ехали, сказал:
 
– Господа, не торопитесь! Мой гусь прилетает только сегодня к вечеру.
А отец Даниил расхохотался. Его хохот заглушил скрип нарт:
– Посмотрим, сын мой! Может, твой ко мне подлетит, а ты останешься без гуся! Да еще с зауэром! Такое ружье само в гусей палит! Вся тундра обхохочется, когда узнает: Хвостов не сбил гуся! Зря я за тебя молился!
– Не зря, отец родной! Бог уже послал мне десять гусей. Вечером они будут лежать у скрадка.
И он звякнул хореем по оленьим рогам. Упряжки пошли шибче.
– Поспешай не торопясь, коль гусь на подлете! – еще раз взмахнул хореем Мотюмяку.
Везло Хвостову и в охоте! На удивление всем – везло и отцу Даниилу! Хвостов, кроме выставленных профилей гусей, при подлете к угору гусиных стай, брал манок и громко вабил, приглашая птиц отдохнуть у обманок. Не один гусь обманулся манком, резко замедляя полет и без круга садясь на парящую землю, под пули хвостовского выстрела.
Отец Даниил перед каждым выстрелом крестился:
– Пореши, Боже, птицу!
Хотя чему удивляться! И тот и другой меткие стрелки, знали секреты выноса ствола вперед на две или полторы длины тушки летящей птицы с учетом направления ветра. И глухо падали сбитые гуси в сырой оспяный снег, оставляя окровавленные вмятины рядом со скрадками или по склону угора. За добычей охотники выскакивали из скрадков и ползли на брюхе по топкому снегу, забывая в азарте о лыжах. Кто пытался жалеть брюхо, по пояс проваливался в снег и не всегда успевал возвратиться, пропуская без выстрела плывущих над собой птиц. Гуси, завидя человека, поднимались выше, куда не доставал даже хвостовский зауэр. Один подранок Киприяна Михайловича с подбитым немощным крылом, скособочившись, сел по ту сторону заберега, чуть отдышался и пошел вперевалку по скользкой льдине на другой берег. Охотники сбежались к скрадку Федора Богдановича и по очереди следили в подзорную трубу за уходящим подранком. Он скользил лапами по льду по проталинам, падал на распустившееся веером крыло, оглядывался куда-то в небо, смотрел на пролетающих собратьев и что-то тревожно кричал. То ли просил о помощи, то ли предупреждал об опасности. Но стаи стали обходить охотничьи скрадки. Лишь однажды гусь выпал из клина и без круга опустился рядом с раненой птицей. Обошел вокруг, загоготал, будто спросил:
– А лететь можешь?
Подбитая птица взмахнула одним крылом. Самец раскинул над ней широкие, полные сил крылья, словно хотел поднять ее в воздух. Потом вытянул шею, и головы сошлись для прощания. Над рекой раздался громкий гусиный гогот. Охотники, услышав, вздрогнули. Он показался криком отчаяния, а может быть, упрека. Киприян Михайлович не отрывался от бинокля. Он видел картину от начала до конца. Когда гусь взлетел и издал прощальный клич, из глаз Киприяна Михайловича полились слезы. Он, расстроенный, подошел к скрадку Федора Богдановича, где все толпились у подзорной трубы:
– Что я наделал? Сколько боли я причинил! Лучше бы наповал! Ах, как они прощались! Их сердца добрее людских. Это потрясение я буду помнить всю жизнь.
И он вытер слезы.
– Видел! – за всех отозвался Шмидт. – Жаль подранка, умрет на холодной льдине.
– Не жить ему и суток! Песец учует – сразу сожрет. Или чайки склюют, – сказал Сотников. – Надо было спуститься да добить. Поленился. Теперь душа неспокойна. Грех принял на душу.
Отец Даниил вздохнул:
– Эх! Трогательно и жестоко. Мы отбираем у птиц жизнь, дарованную Богом. Хоть Он и дозволил человеку это делать. Библия гласит, что дано одним, не должно быть отобрано другим. Помолюсь за всех вас. Попрошу Бога о прощении.
– Ты, святой отец, и о себе проси. У тебя грехов поболе, чем у нас. Гусей завалил вдвое, чем я, и крест с груди не снимал, – кольнул купец.
– Мне по сану спишется, а вам Бог и ногой не шевельнет, чтобы сей грех простить. Обязательно молиться буду За вас! Да и вы не забывайте о Боге перед сном. А в полдень хоть креститесь перед трапезой. Потому чарку подадите мне за обедом самую большую. Мне одному пред Богом ответ держать за паству свою, – перевел в шутку отец Даниил упрек.