"Фантастика 2023-198". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

— О себе — говорю, — кивнул некромант. — Я сделаю всё, что в моих силах, принцесса.
— Благодарю, мессир, — сказала Джинера с горькой улыбкой. — «Я сделаю всё, что могу», — говорит некромант при благом дворе. Скажите, к какому виду потусторонних кошмаров относится государь Святой Земли, если вы что-то можете в этом смысле?
Её свита усмехнулась невесёлой шуточке, но Марбелл побледнел так, что пятно на его лице показалось вдвое темнее, и покачал головой.
— Ох, я угадала, — выдохнула Джинера. — Добрый мессир, отведите меня и моих людей в покои, отведённые для нас в этой обители Света. Мне хочется к няне и чего-нибудь похлебать из миски моей собачонки.
Марбелл жестом предложил ей следовать вперёд, но ничего больше не сказал.
* * *
Эральд ел, а Сэдрик смотрел на него, облокотившись о стол здоровой рукой — с тем же, кажется, выражением лица, с каким сам Эральд смотрел на голодающих селян.
— Думаешь, я прямо так уж мучился от голода? — спросил Эральд смущённо. — У тебя такой вид…
— Думаю, что дрянной это трактиришко, — так же смущённо отозвался Сэдрик. — Не для тебя. Но тут, по крайней мере, явной отравы не подают.
— На самом деле, я ем всё, — сказал Эральд. — А отравы в том мире, где я вырос, не меньше, чем тут, наверное.
Сэдрик скептически хмыкнул — ему, кажется, не верилось. А Эральд думал, что в трактиришке в столичном предместье подали именно то, что на Земле назвали бы «здоровой пищей»: хлеб из серой муки грубого помола, варёные вкрутую яйца, похожие на ощупь на резиновые игрушки, крупную серую соль и сбитень в глиняных кружках, сладкий, горячий и пряный до выступающих слёз — за который, по мнению Сэдрика, содрали несообразно много.
Эральд ел и никак не мог остановиться — он чувствовал себя ужасно голодным и уставшим, к тому же не мог перестать думать о людях, для которых привычен постоянный голод. Ага, король рос, как сказочный принц — в сказочной, по меркам его родной страны, роскоши. И голод для него — отвлечённое понятие, и нищета — отвлечённое понятие… А Провидение родины знакомит государя с обстановкой, подумал Эральд с грустной иронией. Чтобы государь точнее понял, ради чего ему жертвовать собой.
А кроме попытки пожертвовать, другого пути нет.
И оставалось только поражаться, что этот самый путь не ужасал. Чем дальше, тем острее Эральд чувствовал, как жизнь обретает смысл и цель — видимо, потому, что, хоть вернувшийся из изгнания король и воспринимает себя чужаком, Святая Земля не считает его таковым.
Святая Земля взяла своего короля себе — и король потихоньку это осознаёт.
В столице Эральд понял, что ошибался в хронологии: Средневековье тут ни при чём — если, конечно, скудные знания старшеклассника эпохи ЕГЭ позволяют сделать правильный вывод. Столица навевала, скорее, мысли о мушкетёрах Дюма или романах Пикуля: слишком уж это был крупный и многолюдный, цивилизованный, современный город.
Лес подступал к столице почти вплотную, но рядом с городом он уже не казался мёртвым. Сэдрик избегал пригородных деревушек, но в предместьях уже нельзя было не заметить: здесь живут, и весь окружающий мир согрет присутствием живых людей. По довольно широким дорогам ходили и ездили, а строения по мере приближения к городу, становились всё внушительнее.
Столица Святой Земли была каменным городом — Эральд невольно вспомнил Питер, хотя, конечно, ассоциация случилась, скорее, по контрасту, чем по смежности. Здешний архитектурный стиль, с точки зрения человека, воспитанного на Земле, больше напоминал позднюю готику, чем питерский классицизм или барокко — но и готика Святой Земли выглядела очень и очень специфично. Проходя мимо пригородной церковки, которую Сэдрик назвал храмом Святого Нума в Полях, Эральд притормозил и загляделся: что-то в ней, в шпиле-игле с глазом, в сером кружевном камне стен, в надменных каменных химерах, стерегущих святое место с четырёх углов, в гирляндах каменных роз и узких бойницах окон с витражами, изображающими облака, было и инопланетное, и инобытийное, и сказочное.
 
Такое же чувство потом у него вызвали и здания города. В столице Святой Земли, заплаканной мелкой моросью оттепели, была хрупкая прелесть, как в игрушечном городишке внутри стеклянного шара. Уютно, вот что. Просто — уютно.
На улицы выходили парадные подъезды особняков в три и даже четыре этажа, с вензелями над входом — и витрины лавок. На улицах, освещённых маслеными фонарями, продавали парное молоко из кувшинов, печёные яблоки и «плюшки-розочки, две на грош». Эральд ждал средневековой вони, помоев, текущих по улицам — но проезжие дороги превратились в мостовые из деревянных торцов, воняло, разве что, конским навозом, а помои текли по сточным канавам. От Средневековья остался крепостной вал, который, видимо, когда-то защищал от нападений извне городской центр — сейчас, очевидно, он уже утратил смысл, а к крепостной стене лепились лавочки городского рынка. Город, разрастаясь, выплеснулся из прежних границ, как Питер когда-то перерос Обводный канал; новую городскую черту обозначали вполне условные ворота, этакая триумфальная арка из колонн в виде стволов сказочных деревьев, переплетающихся кронами, обвивающих ветвями гербовый щит с изображением Святой Розы, с райскими птицами, раскрывшими невиданные хвосты, и единорогами, склонившимися на одно колено, как цирковые лошади. Ворота были украшены золочёными полотнищами — алым с неизбежной Розой и с золотым цветущим деревом на синем фоне.
Те же полотнища — алое и золотое Святой Земли и синее и золотое с деревом — потом встречались на каждом шагу, свисали со стен, красовались на шестах в виде алого и синего языков пламени — холодный сырой ветер не развевал их, а лишь тяжело колыхал.
— Встречали принцессу, — пояснил Сэдрик. — Синий — это Златолесье, Солнечный Дом. Принцесса — Джинера, дом знаменитый и в приданое за ней дают дорогую провинцию. Хапнул узурпатор, в общем. Не повезло девчонке.
— Она красивая? — сорвалось у Эральда.
Сэдрик усмехнулся.
— А то. Принцесса же…
Эральд думал, что на их с Сэдриком одежду-анахронизм будут обращать слишком пристальное внимание, но ошибся: смотрели не больше, чем в Питере смотрели бы на шотландца в килте или панка, выкрашенного в зелёный цвет — любопытно, но не более того, вокруг было достаточно странно, дико или вычурно одетого народа. Увечье Сэдрика занимало прохожих серьёзнее — и Сэдрик держал больную руку в кармане.
По ощущениям, атмосфера города представляла собой странный контраст чьих-то попыток создать праздничное настроение, настороженностью, тревогой и ожиданием — скорее, ужасного, чем хорошего. Лица людей казались напряжёнными и хмурыми, нищих и бродяг шугали конные солдаты, в столице царил какой-то оккупационный порядок — не хватало только листовок с готическим шрифтом на стенах. И в полной мере Эральд и Сэдрик окунулись в эту атмосферу в трактире, куда зашли поесть и отдышаться.
Трактир и впрямь был не из самых шикарных. Посетители — горожане более чем условного достатка — ели и пили очень просто, и стоила эта простая еда, по меркам Земли, баснословно дёшево — обошлась Сэдрику в пару почерневших медяков. Трактирщик, немолодой плотный мужик, казался живым воплощением флегмы, зато его гости чувствовали себя под крышей свободнее, чем на улице.
Прохожие большей частью угрюмо молчали. А обедающие вполголоса переговаривались, будто стены трактира заменяли им знаменитые стены коммунальных кухонь иномирного будущего. Эральд невольно прислушивался к голосам.
— … девчонка — заморыш, да и рыженькая, но, говорят, умненькая, шустрая… жалко…
— … да не в девчонке дело — в землях, слышь… быть войне, вот увидишь…
— … на площади дворца, говорит, чтоб бил фонтан сладкого вина, вокруг чтоб лежали туши жареных кабанов, а в брюхах у них — тушёные улитки… муниципалитет расстарался — всех до нитки обобрали, одним нищебродам радость, хоть пожрут разок…
— … всем ещё аукнется эта свадебка — пошлины-то, и таможенные, и въездные…