"Фантастика 2023-198". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
По солнцу.
Я беспокоился, что карта составлена не очень точно, или – что всё тут сильно изменилось за двести лет. Напрасно. Ближе к вечеру на горизонте показались далёкие горы. Сначала я, правда, подумал, что над горизонтом стоят низкие облака, синеватые, сизые – но чем дальше продвигались, тем было понятнее. Самые настоящие горы, просто мне не приходилось видеть такие раньше.
Святой Фредерик назвал их Горами Благословения. Если подойти поближе и ехать вдоль горной цепи, то в конце концов попадёшь в Рубиновый Город, в этот проклятый Богом языческий кагал, где творятся всякие мерзости, но золотом только дороги не вымощены. Вот что мне пока было интереснее всего! Ни разу не выстрелить из пушки, пока не доберёмся до места, а там уж показать поганым язычникам, как в нашем краю объезжают лошадей!
Кое-что я рассказал волкодавам. Они пришли в ажитацию; я обещал, что отдам им этот город денька на три, когда мы его возьмём – и они пускали слюни в рассуждении сокровищ и женщин. Но на женщин лично я уже особенно не рассчитывал: слишком уж тут дурные женщины. Просто удивительно, как вояки уже всё забыли!
Впрочем, это же не их товарища девка заколола отравленным перстнем, и не к ним он ночью приволокся… Не хотел я об этом вспоминать, но как-то само пролезло; я стал думать о сокровищах, чтобы отвлечься, но отвлёкся только относительно.
Вечер наступил не торопясь, мягко и красиво. Закат загорелся во все небеса, Господь нас порадовал куполом своих чертогов – один в один позолоченный купол Храма Вседержителя у нас в столице. Золотой цвет переходил в алый, алый – в пурпурный, а пурпурный – в густую синеву. В синеве показался белёсый месяц, но не такой, как у нас дома, а опрокинутый рожками вверх, хрупкая небесная лодочка. Стало свежо, и ветер доносил аромат подсохшей травы, земли, лошадей и медвяных здешних цветов.
Армия остановилась на ночлег в удобном месте; там из земли бил ключик и стекал в ложбинку вроде овражка. Выставили часовых, спутали лошадей, привязали волов. Я проследил, чтобы рыженькую почистили, напоили и пустили пастись. Волкодавы принялись готовить ужин – запахло кашей с мясом и печёными на костре оладьями. Пока ставили походный шатёр, я и бароны, которых я уже едва мог видеть без отвращения, поужинали жареными цыплятами, великолепным здешним белым хлебом, чуть подсохшим за день, но всё равно хорошим, фруктами и нашим вином из корабельных запасов. Бенедикт ужинал со мной; где носило Доминика – понятия не имею. Он, быть может, постился.
Баронов я в шатёр не позвал, отослал. Подумал, оставлять ли при своей особе Бенедикта, ещё подумал, но он сказал: «Я за вас, ваше прекрасное высочество, денно и нощно молюсь», и я почему-то тут же решил его тоже отослать. Вот не знаю почему. Велел ему устроиться где-нибудь поблизости, но не рядом, и приказал волкодаву из личной стражи найти мне Доминика.
Доминика долго разыскивали и, в конце концов, привели под конвоем; волкодав сказал, что идти он вовсе не рвался. В общем, не собирался хоть немного загладить все свои старые заскоки и выходки – но я, честно говоря, и не ждал особенно, что он раскается, а потому встретил его милостиво и сказал любезно:
– Будешь спать в моём шатре.
А Доминик усмехнулся хмуро и почти зло, дёрнул плечом и спросил:
– Боишься мертвеца?
Боже Святый, как же с ним было тяжело! Я опять еле успел удержаться, чтобы не наподдавать ему хорошенько, – лично – но вовремя сообразил, что особе королевской крови вроде бы не к лицу выходить из себя по любому поводу, и сказал снисходительно:
– Я, конечно, ничего не боюсь, просто хочу, чтобы ты помолился на ночь. Языческие земли всё-таки.
Доминик пожал плечами и сказал так равнодушно, что просто неприлично прозвучало:
– Ладно, помолюсь, – а потом вошёл в шатёр вслед за мной.
«Ладно» – не угодно ли?! Это он так согласился. Будто его, голодранца, каждый день приглашал помолиться наследный принц! Всего имущества, что балахон с верёвкой вместо пояса, стоптанные башмаки, затрёпанное Писание и медное Око со стекляшкой какой-то вместо зрачка – а вид такой, будто Иерарх его рукоположил в наставники и дал приход размером с графство!
– Ты специально ломаешься? – спрашиваю. – Цену себе набиваешь? Так просто скажи, сколько ты стоишь – тебе заплатят. Чего хочешь? Быть моим духовником? Придворным проповедником? Земли? Денег? Можешь просто сказать? Без всех этих ужимок?
Он вздохнул и сел на ковёр в стороне, чуть не спиной ко мне. Просто отвернулся, как от хама какого-то! И сказал куда-то в сторону, глухо:
– Да ничего мне не надо, а от тебя – тем более! Я в миру – герцог Дамиан Златолесский, от своих денег и земель отказался ради служения Господу, а ты мне твои предлагаешь… Ты слишком привык покупать, принц. Даром не дают?
От таких слов уже я как-то растерялся. Прямо не знал, что ему ответить. Было зверски неприятно, даже в жар кинуло – но всё равно я не придумал, как его осадить, а сделал вид, что к его выпаду не прислушивался и вообще собираюсь ложиться. Тогда Доминик зажёг свечу и стал читать «Мир и покой даруй в час закатный».
Темнело быстро, но от свечи было очень уютно. И спать, откровенно говоря, сильно хотелось. Глаза сами собой закрывались – я же накануне почти не спал толком, да ещё и Доминик отчитывал вечерние молитвы вполголоса, монотонно. Убаюкал. Но только я начал дремать, как сквозь полусон почувствовал жуткую вонищу тухлятины.
Открываю глаза – здравствуйте! Давно не виделись!
– Смерть и ад! – говорю, уже раздражённо, конечно. – Доминик, это что, вообще, такое?!
И Доминик отозвался из угла, прервав молитву, так же равнодушно, просто-таки абсолютно безразлично:
– Ты что, сам не видишь? Мертвец. Жерар. И я тебя предупреждал.
Я сел. Сон как рукой сняло. Жерар стоял рядом с моей походной постелью.
Выглядел не очень. Ну совсем не очень. Жарко было – и он уже начал гнить, позеленел, глаза вытекли, кое-где кожа лопнула и что-то под ней копошилось. Вид – с души воротит. Но он смотрел на меня своими пустыми склизкими дырами и дёргал губами, будто хочет что-то сказать – а сказать уже, кажется, не мог. Я опустил глаза, чтобы не смотреть ему в рожу – и увидел ноги. Ещё хуже.
Эти уроды закопали его босым. И босые ступни были все в пыли, потрескались, и из трещин текло что-то отвратительное – то ли гной, то ли сукровица. Я вдруг догадался, что он весь этот день, невидимый, тащился за нашим обозом, шёл на своих мёртвых ногах – и от этого понимания стало нестерпимо тоскливо.
Доминик подошёл поближе, присел рядом со мной и сказал Жерару, глядя ему в лицо:
– Бедный мертвец, что же мешает тебе уснуть? Тяжкие грехи? Тогда – прости тебя Господь, я их отпускаю, упокойся с миром, – и всё это так тихо и нежно, будто этот сволочной мертвец при жизни был его приятелем, а не моим. – Несчастная душа, я вижу, что твоё раскаяние искренне – и епитимья уже достаточна для тебя…
Тогда Жерар повернулся к нему, протянул руку – какие-то мелкие белые червячки копошились под ногтями – и снова задёргал губами и лицом. Я бы сейчас что угодно отдал, чтобы его не видеть – а он указывал гнилым пальцем на дверь и то ли бурчал, то ли тихонько хрюкал, распространяя совершенно нестерпимый смрад.
Доминик повернулся ко мне.
– Принц, – сказал он хмуро, – мне кажется, он пытается тебя о чём-то предупредить. Знать бы о чём!
Жерар два раза кивнул, и у него внутри что-то булькнуло, будто потроха уже сгнили в кашу. Я еле удержался, чтобы не блевануть на ковёр не хуже Альфонса, даже привкус желчи почувствовал на языке – а Доминик встал и подал трупу руку!
Представляете, дамы и господа, он взял за руку эту тухлятину! Не изменившись в лице! И сказал нежно и печально:
– Упокойся с миром, Жерар, не мучай себя. Отпусти свою душу туда, где ей быть надлежит, отправляйся к престолу Господню – пусть он рассудит, чего ты достоин. Тут ты уже ничем не поможешь и ничего не изменишь. Да будет с тобой милость Божья, вернись в свою честную могилу!