"Фантастика 2023-198". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

И тут Лучезарный расхохотался. Он смеялся искренне и весело, хлопая себя по коленям, как в молодости – и я улыбнулся в ответ:
– Лучезарный доволен?
Отец закашлялся от смеха и с трудом успокоился, вытирая слезящиеся глаза. Сказал с улыбкой:
– Ветер, волчонок, житьё в диких горах не пошло тебе на пользу. Неужели ты не понимаешь, как нелепо то, что ты сказал? Ты что же, надеешься, что я тебе поверю, дурачок?
– Зачем мне лгать? – сказал я. – Я – аманейе, Лучезарный знает, что мои зрение, слух и обоняние отличаются от тех, какими наделены люди. Я чувствую, что Светоч Справедливости…
– Замолчи! – приказал Лучезарный, негромко и недобро. – Не суетись. Я часто слышу подобные речи от твоих братцев, не привыкать стать… но в первый же день, прожитый тобой в доме твоих предков, увидеть в своей спальне тебя, убеждающего меня выпить это – не чересчур ли?
– Что удивляет Лучезарного? – спросил я, действительно ошарашенный. – Я не видел его так долго, не меньше восьми лет, кажется… Странно ли, что я, встретившись со Светочем Справедливости, сразу заметил перемены в его здоровье?
– Но ты же не ожидал, что я помолодел? – хмыкнул отец.
– Да. И не ожидал, что тебе настолько нехорошо, – не выдержал я.
– И поэтому ты решил поторопить события? – спросил Лучезарный саркастически. – Я стар и болен, а ты молод, здоров и обзавёлся потомством, так? Решил, что мне пора освободить для тебя трон?!
– Это не яд, – сказал я, прося у богов терпения. – Ты же видел, как я пил это.
– О, конечно! – в голосе отца прибавилось сарказма. – Это не яд, это одно из тех зелий, которые варят огнепоклонники. Ведь твой шаман – неверный? Это зелье убивает без ошибки – именно того, на кого нацелено. Я прав?
– Нет, – сказал я безнадёжно. – Но это можно было и не говорить, верно?
Лучезарный снова захохотал.
– Разумеется! – воскликнул он, смеясь и кашляя. – Если это – лекарство для меня, то зачем это тебе, а? Какая тебе корысть? Это так глупо, что просто смешно! Иди, Ветер, иди. Иди, а то уморишь меня со смеху!
Я поднялся с колен и взял чашку. Он смотрел на меня – старик, живущий в вечном пещерном сумраке, старик с обвисшим лицом, с красными слезящимися глазами, с набухшими венами, с распухшими скрюченными пальцами, с седой щетиной на подбородке, воспалённом от накладной бороды… Он устал за сегодняшний день, подумал я. Сначала на него надевали церемониальный наряд, рисовали лицо, клеили церемониальную бороду и укладывали церемониальную причёску – а всё это время Сумрак, Орёл и ещё кто-то высказывали ему свои соображения обо мне. Потом была сама церемония, утомительное сидение на холодном камне, неподвижно, в неестественной позе; тяжёлый разговор, решение… У него ломит спину, подумал я. Кости болят, колет печень, сердце бьётся сильно и неровно. Интересно, различает ли он черты моего лица? Его глаза, белёсая студенистая муть вокруг зрачков…
– Я тебя люблю, государь, – вырвалось у меня совершенно некстати. – Я не могу забыть, как играл ножнами твоего кинжала, когда ты принимал послов… и как разбил флакон с маслом пачули, а ты смеялся, что в эту залу теперь долго не смогут зайти ни живые, ни мёртвые… и как ты подарил мне ручного сокола…
Щёку Лучезарного дёрнула судорога.
– А ты тоньше, чем я думал, Ветер, – процедил он сквозь зубы. – Ну, довольно. Убирайся отсюда. Не надейся, что тебе удастся меня провести. Я буду жить ровно столько, сколько позволит Нут.
Я поклонился.
– Светоч Справедливости прав, как всегда. Он будет жить ровно столько, сколько позволит Нут, – и подумал, что ни один провидец не сказал бы точнее.
Я уходил, чувствуя спиной его настороженный презрительный взгляд. Лучезарный до такой степени меня презирал, что даже не приказал своим теням следить за мной.
Сумрак осклабился и поклонился. Я поклонился в ответ: он отлично знал своё дело. Что бы я ни сказал – всё можно обернуть против меня. И что бы я ни сделал – всё может выглядеть как предательство. Самое главное – это трактовать правильно.
А Сумрак, проживший более полувека во дворце, трактовал правильно.
 
Когда начало темнеть, тяжёлые цепи свалились с моей души.
Я с наслаждением послал за Яблоней и лежал на ложе, прислушиваясь, не раздадутся ли её лёгкие шаги за дверью, по традиции украшенной резным изображением вздыбленных лошадей. И услышав их, эти шаги, которые нельзя спутать ни с одним звуком в мире подзвёздном, возблагодарил и снова возблагодарил Нут за милость.
Она впорхнула, как маленькая птаха, как бабочка, сдёрнула и бросила на пол синий шёлковый плащ, голубая и золотая – и я вскочил к ней навстречу. Она обхватила меня цепко и сильно, прижалась всем телом; я слышал, как сбивается её дыхание, но не от восторга, услышь, Нут: Яблоня не хотела расплакаться при мне.
Я поднял её и понёс на ложе. Она тронула мою щёку:
– Ветер… не торопись.
Я сел с Яблоней на коленях. Она вздохнула и горестно сказала:
– Слишком весело не выйдет. Нынче моя луна взошла рановато, – и, хихикнув, добавила: – От ужаса, наверное. В тронном зале я думала, что умру от страха.
Я поцеловал её в макушку.
– Не везёт – так во всём не везёт… Но в зале ты вела себя как опытный интриган – я восхищён. И потом… нам запретна страсть, но не нежности?
Яблоня снова хихикнула, дыша мне в шею, и мелко укусила за мочку уха:
– Да, царевич, нежности позволительны. Или послать Одуванчика за Молнией? Она сегодня живёт под солнцем.
– Маленькая негодяйка, – вздохнул я. – Если бы я хотел солдата – у меня за стеной дежурят Рысёнок и Филин, за ними можно даже не посылать евнуха…
Яблоня прыснула, ласкаясь как кошка.
– Прости… просто вы такие забавные, оба… Я ведь знаю, что откажешься, и знаю, что она постаралась бы улизнуть от необходимости идти… Хотя, кажется, она любит тебя.
– Как Гранатовый Венец, – пробормотал я. – И как молодым бойцам полагается любить своего командира. Я знаю, что ты с ней ладишь – но уволь меня ради Нут от разговоров о ней в нашей спальне.
– Снова прости, – сказала Яблоня, уже осознав и оттого виновато. – Я несу всякий вздор. Был тяжёлый день.
– Да, – у меня кружилась голова от карамельного запаха её тела, чуть сбитого металлическим привкусом крови, и я безнадёжно попытался отвлечься беседой. – Тяжёлый. Бабушка Алмаз очень непроста в общении?
– Очень, – кивнула Яблоня. – Она всем недовольна. Хуже всего, что она недовольна Одуванчиком, а если бы не его молчание, мне не позволили бы прийти к тебе сегодня. Сделай что-нибудь! Если его отошлют, и мне, и ему самому будет очень плохо.
Я хлопнул в ладоши, чтобы евнух вошёл, и сам не удержался от смешка. Госпожа Алмаз так рьяно взялась переделывать деревенского воробья в райскую птицу, что только перья полетели. Но разве можно красить воробьёв золотом? Им же будет тяжело летать…
Он подошёл и сел на ковёр у моих ног, глядя настороженно и хмуро. Я погладил его по голове:
– Одуванчик, ты молодец. Дерись за свою госпожу, дерись – с кем бы ни пришлось. Я сам подтверждаю твою должность – слышишь?
Он взглянул снизу вверх и грустно улыбнулся:
– Царевич не командует на тёмной стороне.
– Там командуют люди, – сказал я. – Всего-навсего люди. Покажи им, что ты – аманейе, не стесняйся. Покажи, что ты – мой солдат. И они подожмут хвосты, вот увидишь.
Яблоня рассмеялась.
– Нет у них никаких хвостов, – сказал Одуванчик, чуть повеселев.
– Я по привычке, – сказал я. – И потом, за тобой – сила близнецов-теней. Зови их, если почуешь опасность.
Одуванчик несколько недоверчиво пожал плечами; Яблоня сказала укоризненно:
– Что, эти… чудовища, которые пришли перед обедом, – это и есть те самые близнецы, с которыми ты в детстве в прятки играл? Спаси Бог-Отец, когда ты рассказывал про них, я думала, они милые! Я вообще едва догадалась, что эти… эти существа и есть твои близнецы…
– Вообще-то они милые, – сказал я, несколько смутившись. – Я как-то не подумал, что тебе может быть… ну, в общем, я решил, что ты их узнаешь, госпожа сердца моего.