"Фантастика 2023-198". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Моё отвращение к войне как проявлению зла было столь нестерпимо, что я даже посмел возразить.
– Ваше святейшество, – взмолился я, – нельзя ли мне избежать этого похода? Я хотел бы беседовать с языческими философами о Боге, а не глядеть, как их расстреливают из пушек!
Святой Отец скорбно вымолвил:
– Видишь ли, дитя… Принц Антоний, к сожалению, не обладает избытком рассудительности и любви – хорошо, если он имеет упомянутые качества хотя бы в достатке. Он крепок в вере – и не видит иной службы Господу, чем война… есть много обстоятельств, вынуждающих меня позволить этот поход. Я надеюсь, что ты станешь его путеводным светочем; недостаток его любви будет компенсирован твоей чрезмерностью.
После его святейшество говорил о сохранении языческих книг, буде таковые попадут в руки бойцов за веру, о сбережении святых реликвий и о духе благоразумия, который мне надлежит нести. Я слушал и думал, что, в сущности, мне придётся заниматься только одним – сдерживать разбой.
Право, я никак не мог догадаться, до какой степени провидел будущее.
Пребывающие в преклонных летах патриархи и наставники, окружающие его святейшество, многомудрые и прозорливые, от этой миссии отказались, предвидя неудачу. Я тоже предвидел оную – но отказаться не мог. Послушнический долг велел принимать, не ропща, – я честно попытался принять и не роптать… прости мне, Господи, слабость мою!
Принц Антоний оказался ростом высок, голосом громок, красив суетной мирской красотой и выражение лица имел надменное. На меня же взглянул, как жестокосердные господа смотрят на юродствующих странников, покрытых пылью и язвами: пнуть мешает лишь брезгливость. Письмо его святейшества прочёл без должного благоговения и швырнул его в камин; о моей миссии отозвался как о несносной докуке.
В течение месяца я только и молился, что о кротости и смирении. Его святейшество пожелал, чтобы я стал принцу верным спутником и товарищем; я пытался заводить с его высочеством беседу много раз – и каждый раз жалел о своей попытке. Антония совершенно не занимало ничего из того, что я способен был рассказать, – а обрывал он меня как нерадивого холопа. Я лишь старался не сжимать кулаки: дворянину в седьмом поколении весьма трудно смириться с постоянным бесчестьем. Впрочем, принца не слишком занимали чужие титулы; он и герцогов считал своими лакеями и третировал, как хотел.
В столичный город со всех концов страны стекались мерзавцы, алчущие крови и золота. За наличием свободного времени и неимением денег они и к собственной столице относились как к чужой осаждённой крепости. У меня недоставало выдержки спокойно смотреть на это, осознавая, что именно они и станут воинами Божьими; от дурных предчувствий я не мог спать и уже не ощущал себя кротким ягнёнком. Даруй мне, Господи, снисхождение к чужим слабостям и способность прощать!
Перед отплытием я исповедался его святейшеству, прибывшему проводить принца.
– Я не смею просить об избавлении, – сказал я тогда, – но чувствую, что всё будет очень плохо.
– Война есть война, дитя моё, – сказал Иерарх. – Молись за его высочество, а я даю тебе заочное отпущение и благословляю… на тяжёлый путь.
Я молился, сколько мог.
Капеллан принца, вечно пьяный, безграмотный, грубый и глупый человек, заметив, что Антоний невзлюбил меня, то и дело обращался ко мне с нелепыми вопросами, пародирующими богословие, и высмеивал моё мнимое невежество. Чернь же, составлявшая всю армию принца, обращалась со мной хуже, чем с приблудной кошкой. Господи Милостивый! Никто и никогда не бил меня до сих пор! Никто и никогда, за все годы, проведённые в монастырских стенах, не обращался ко мне с бесчестящими предложениями! Тут же, на этом корабле… и принц, принц, видит Бог, был всему виною.
Может, я упомяну об этом на исповеди. Не сейчас. Но попытка искать помощи у принца Антония оказалась моей последней попыткой увидеть в нём если не товарища, то союзника. Я искренне желал быть ему полезным и верным, он же обошёлся со мной, как люди чести не поступают и с врагами; после совершенно дрянной истории я счёл его самого вероломным мерзавцем, его приближённых – низкими людьми, а его цель – злом, чем бы она ни представлялась. Это всё и решило.
 
Мои добрые родители, отдавая своего младшего сына служить Господу, разумеется, имели в виду мою жизнь в качестве воина Божьего. Сражаться со злом, в каком бы обличье оно ни предстало – моя миссия и цель. Я, воин Божий, не опущусь до личной мести, но буду изыскивать пути служения добру.
Не принцу. Господь нас рассудит.
Прекрасен был этот город, терракотово-красный, подобный драгоценному сосуду на зелёном шёлке – и хрупок подобно драгоценному сосуду. Душа моя омылась слезами: я видел весёлую пристань с рыбацкими судёнышками в цветных лоскутьях косых парусов, стены, вылепленные из красной глины, и купы яркой зелени над ними, горожан с тёмными лицами, в пёстрой одежде – детей, женщин, укутанных с ног до головы в шёлковые плащи, мужчин в винно-красном и пурпурном, глядящих настороженно и тревожно…
Это был мой грезовый языческий город, город из жарких стихов Дхаан-Шеа, моя детская мечта о дальних странах – и я видел его последние мирные минуты. Язычники не знали пушек – это не делало их в моих глазах ни слабыми, ни глупыми, но они вправду не использовали порох.
Корабельная артиллерия превратила этот город в преддверие адово, в кошмар из воя, грохота, воплей и смерти. При сём присутствуя, я не мог справиться с тошной ненавистью к принцу и его людям, не имел сил душевных, прости мне, Господи. Я не мог видеть, как рушились эти терракотовые башенки, а взметнувшаяся пыль, смешанная с дымом, оседала на кровавые ошмётки разорванных тел; я чувствовал себя совершенно бессильным изменить хоть что-нибудь – сидя между палубными надстройками, зажмурившись, бесполезно зажимая уши и безнадёжно пытаясь молиться за упокой невинных душ, до тех пор, пока кто-то не ударил меня походя. Солдаты принца спускались на берег.
На моём бедном теле полоски целой кожи не было – прежде я старался не двигаться без нужды, однако же в несчастный город отправился. Льняной балахон пришёлся мне, словно власяница, от резких движений в глазах темнело, но мне казалось, что там, в городе, мне будет дано больше возможностей прийти на помощь хоть кому-нибудь. Странным образом мне и в голову не пришло, что кто-то из язычников, в ужасе и ярости от вторжения, может убить меня так же, как любого из головорезов принца – ни малейшего страха, видит Бог, я не чувствовал.
Солдаты, бранясь, били и толкали меня, но в шлюпку всё же впустили. Я желал оказаться подалее от принца, но напрасно опасался его, ибо ему в раже и азарте не было дела ни до чего, кроме как до грабежа умирающего города. Вместе с головорезами я высадился на берег. Солдаты с радостными и злобными воплями побежали вперёд, размахивая обнажёнными саблями; я тут же отстал, каждый шаг давался тяжело и больно. Горожане убежали с пристани при первых же выстрелах; шум боя, вопли, пальба из пистолетов слышались где-то дальше. В клубящейся пыли остались лишь мертвецы; вид убитой женщины, ничком лежащей в траве, чёрной от крови, заставил меня двигаться быстрее.
Но бой всё равно закончился раньше, чем я добрёл до базарной площади. В городе, очевидно, не нашлось бы и двух сотен обученных солдат, способных противостоять нашим безумным воякам; теперь кровь язычников остывала на их красных шёлковых рубахах, а драки вспыхивали и гасли там, где уцелевшие мужчины пытались остановить грабителей. Я прошёл ещё немного – и перед моими глазами оказалась именно та картина, какую я тщился отогнать от себя молитвами.
Я увидел богатый дом, изящный, подобный искусной фигурке из терракоты, окружённый обширным садом, где более прочих растений росло розовых кустов. Этот дом окружал высокий глиняный же забор, но резные ворота распахнули настежь – и двор, вымощенный брусчаткою в виде шестиугольников, весь заливала кровь. Видно, именно тут жили знатные господа; верная стража защищала их, не щадя себя. Кроме мёртвых тел язычников, я увидал также убитых солдат принца – и в особенности меня поразила голова с рыжею бородой, отрезанная напрочь от тела и валяющаяся в чёрной луже, словно ненужный предмет. Защитники дома, впрочем, были все убиты, а солдаты, как видно, обшаривали покои, злобно и радостно смеясь. Многие вытаскивали на двор изящную и необычную на вид домашнюю утварь. Двое солдат откупорили прозрачный сосуд тонкой работы с притёртою пробкой, уверяя товарищей, что в нём вино, – но, открывши, убедились, что он содержит благовонное масло, и с досады выплеснули жидкость на землю; оттого в воздухе запах крови и дерьма смешивался с тончайшим цветочным благоуханием. В жаркий день чёрные злые мухи слетелись на диво быстро и с жужжанием ползали по живым и мёртвым.