"Фантастика 2023-198". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
— Пойдём, ценное, — сказала мне Мать Хейр и усмехнулась.
И мне стало как-то… неспокойно, странно. Надо было что-то сделать, сказать — я не умел. Я ещё не всё понял, вернее, не понял ничего, кроме того, что не умру вот прямо сейчас.
И ещё я понял, что ужас перед Кэлнором — тоже враньё. То есть, может, кэлнорцев в какой-то степени и боялись, но сильнее ненавидели. И брезговали. И от этого «тухло», сказанного Шедом, в моём бедном мозгу что-то сломалось окончательно.
Я отломился от Кэлнора. Будто услышал этакий пластмассовый хруст.
Недочеловеки-мужчины остались собирать трофеи на погибшей станции, а Мать Хейр увела меня к себе на борт. И я впервые оказался на чужой территории.
Тут всё было другое, даже запах. Внутри крыльев Матери Хейр царил беспорядок — не беспорядок, но и следа не замечалось стерильной упорядоченности Кэлнора. Я рассматривал её машину — и мне казалось, будто тут всё собрали из разнородных кусков, заботясь только о том, чтоб заработало. Без лоска и глянца. Даже пилотское кресло в рубке было обтянуто чем-то необычным, вроде цветного меха, а на центральном пульте, между панелями, Мать Хейр прикрепила крохотную фигурку из тёмно-жёлтого металла, обнажённую женщину ростом с палец.
Мортис, культ женщины, всё мне на тот момент было понятно — я же учился распознавать среди недочеловеков контейнеры и мусор. Мортис у нас классифицировали базой контейнеров средней паршивости, но не мусора, всё-таки.
Я хотел остаться в рубке, но Мать Хейр сказала:
— Иди в каюту. Умеешь пользоваться диагностом? Подключись; потом расскажешь, всё ли с тобой в порядке.
— Со мной всё в порядке, — сказал я. — Меня учили самодиагностике, товарищ Мать Хейр.
Она кивнула и чуть нахмурилась.
— Зови просто Мать Хейр. Или просто Хейр, какая я тебе мать…
— Но те вас так называли, товарищ, — попытался возразить я. — Они точно не ваши дети.
— Это другое дело, — отрезала она.
— А чья вы мать на самом деле, товарищ? — спросил я. — Ведь они вас не просто так называют Матерью, да?
— В каюте есть голограмма, — сказала она. — Иди посмотри. Иди туда, не мешай мне.
Я смотрел на неё и думал, что всё понимаю. Она думает, что я — себе на уме, что у меня есть какой-нибудь не по возрасту грязный план. И что она права.
Потому что он у меня был. Сразу появился в голове, сам собой. Понимаешь, Проныра, Кэлнор не сбросишь с себя, как одежду — Кэлнор в генах и в костях, в извилинах, в душе, внутри. Чтобы совсем убить его в себе, надо убить себя — я не мог. И думал, что смогу стать агентом Кэлнора в их мире, когда вырасту. Если они не искалечат меня, у меня может быть потомство.
Я — бомба. Моё назначение — взорваться. Я шёл в каюту и думал: Мать Хейр жалеет, что не пристрелила меня — и, наверное, правильно делает. Я вёл себя, как предатель, но, наверное, смогу что-то исправить. Стать генетической бомбой Кэлнора в их ненормальном мире.
Думать об этом было тошно — и вот это уже не получалось объяснить.
Я шёл и думал, что могу стать героем. Но меня воротило от слова «герой» — с ним ассоциировалась кровавая каша в коридорах нашей военной станции.
Каюта Матери Хейр оказалась до удивления похожа на каюты наших бойцов, которые нам показали на военной станции, разве что — уютнее. Я, по дурости своей, бессознательно ждал каких-то экзотических штук, чуть ли, кажется, не деревянных идолов варварских божеств — а Мать Хейр жила аскетично и просто. Правда, я отметил рабочее место, мониторы связи с рубкой — но ведь это была капитанская каюта. Мать Хейр сама командовала своим маленьким кораблем класса, по системе Кэлнора, приблизительно «звездный охотник», ей нужны были дополнительные возможности мониторинга машины, даже во время сна.
Но над пультом связи я впрямь увидел большую голографическую фотку. Вообще-то, и кэлнорцы порой возили с собой голограммы своих женщин и детей, так что в самом факте фотки не было ничего необычного; иное дело — изображение.
На фоне сооружения из бронестекла, в котором я узнал рубку космической связи, сфотографировалась сама Мать Хейр, в рабочем комбинезоне и магнитных ботинках, как пилот — она казалась моложе, чем сейчас, ежик ее волос был не алюминиевым, а почти черным. Она улыбалась.
И, улыбаясь, она держала на руках какую-то небольшую и мерзкую тварь. Личинок букашек с Раэти я на тот момент еще не видел, и это существо, длинное, суставчатое, с цепкими мохнатыми лапками, с головой, состоящей, как мне показалось, из одних только громадных лаково-чёрных глаз и выпяченной челюсти, меня перепугало. Я подумал, что в мире Матери Хейр гадкие домашние питомцы.
Впрочем, на мой тогдашний взгляд, на фотке было изображено кое-что погаже личинки.
Мать Хейр обнимал за талию тощий гуманоидный ребенок непонятного пола — генетический мусор в шелку и косичках. Мало того, что он — оно — было нги и подлежало уничтожению, как досадная ошибка природы — даже для нги оно выглядело аномально. Насколько я помнил занятия по ксенологии, так выглядели искалеченные нги, ещё в детстве лишённые признаков пола, непригодные для воспроизведения потомства. Я запомнил это, потому что наставник пошутил тогда: «Даже сами недочеловеки зовут несчастных ублюдков никчемушниками».
Но больше меня поразило не оно.
Рядом с Матерью Хейр стояло кресло на колесах, а в кресле сидел урод.
Не чужеродное существо, вот в чем главное потрясение, Проныра. Настоящий урод, ошибка природы, отброс, которого надлежало бы уничтожить еще внутриутробно — в крайнем случае, сразу после рождения. Уроды не должны портить генофонд расы — это в меня было крепко вбито. Урод, прислонившийся костлявым плечиком к бедру Матери Хейр, смертельно уронил бы ее в моих глазах, будь он её настоящим сыном — но его родила не она.
Мой примитивный ксенологический анализ говорил о том, что Мать Хейр происходит с Мортиса. На злом лице урода, под белесой челкой, блестели такие же глаза, как у тебя, Проныра: бледно-голубые ледышки, вертикальный зрачок — глаза парапсихика с Лаконы. Генетически урод не мог иметь к Матери отношения.
Но он был — лаконец, а потому — урод втройне.
Ты ведь совершенно оправданно дёргаешься, когда меня видишь, Проныра. Твоя раса на Кэлноре считается очень ценной, о ней уже много лет думают всерьез. Предположу, что войну тормозят только ваши технологии, заставляющие перестраховываться наших стратегов. Генетики-то просто мечтают о вас как идеальных контейнерах для наших генов. Есть авторитетные ученые, жаждущие дополнить вашими генами и, таким образом, усилить генетическую мощь Кэлнора: вторжение сделало бы модификацию массовой. Глупо удивляться, что ваши парапсихические способности уже которому Великому Сыну спать спокойно не дают, правда?
Я, конечно, слышал об этом на лекциях по стратегии и генетике. Я был свято уверен, что лаконцы так же блюдут чистоту генетических рядов, как и мы, и что они — такие же поборники евгеники. И вообще — достойные противники. Кажется, лаконцы были для меня единственными недочеловеками, вызывавшими что-то вроде уважения. И вдруг я вижу лаконца — урода.
Шок.
Голова у этого недочеловека в кубе держалась на тонкой шейке, как пустой шлем на палке, тщедушное тельце утонуло в кресле, руки выглядели паучьими лапками, а от скрюченных ножек, раза в три короче, чем бы ему полагалось, меня затошнило. Сын великого народа, подумал я. Как только недочеловеки-парапсихики не стыдятся своих выродков в космосе, где их видят существа других рас? Вот, скажем, я? Ведь я теперь знаю, что лаконцы оставляют жить и, чего доброго, размножаться, генетический мусор! Чего же стоит их хвалёный уникальный генофонд?
И тут мне в голову — в дочиста промытые мозги ЮнКома — пришла мысль, которую я в тот момент счел блистательной. Гора страха и вины свалилась с плеч. Даже если у меня не выйдет генетической диверсии, даже если меня — спаси меня судьба! — искалечат до невозможности иметь потомство, я не стану бесполезным, я — не ничтожество. Я — разведчик Кэлнора в мире недочеловеков. Если меня не убьют, я смогу выяснить, где у них слабые места, и сообщу об этом великой Родине. Я уже начинаю выяснять — я уже знаю о такой слабине.