"Фантастика 2024-77". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

И действительно, ребенок вдруг зашевелился и вылез из-под мусора. Было такое ощущение, что он спал. Он стал карабкаться к женщине. На голове у него было большая рана с рваными краями без капли крови, все в той же серой пыли.
— Нет, он мертвый, — твердо ответила она.
В этот момент Лука сказал:
— Смотри…
Даже по его голосу я понял, что происходит что-то из ряда вон выходящее, и выглянул в окно. За окном теперь была ночь, туман пропал, и каким-то необычным образом мы с Лукой разглядели гигантское дерево. Оно было таким массивным, что корни росли, начиная с уровня второго этажа. А в этих корнях сидел нагой мужчина. В его наготе было что-то от рембрандтовских картин. К тому же он был настолько крупным, что показался нам настоящим гигантом. Его ноги свисали почти до земли, а плечи опирались о ствол. Правую руку он закинул на ветку, а левой небрежно указывал нам дорогу. Его детородные органы были, вероятно, такие же, как и у слона. Правда, у слона я никогда их не видел. Взгляд же был направлен на нас, и, казалось, он что-то хочет нам сообщить.
Мы с Лукой отпрянули в глубь коридора. В башке творилось невообразимое. Казалось, мы готовы к восприятию и женщины с копошащимися детьми, и этого голого малого. Но когда мы оглянулись, женщины с детьми уже не было, а с той стороны, откуда мы пришли, надвигалась клубящаяся стена дыма. Впрочем, я не ручаюсь за точность термина, потому что то, что мы увидели, не было в человеческом лексиконе. Мы скатились на первый этаж противоположного крыла школы и выскочили наружу. В воздухе носился слабый аромат то ли роз, то ли серы. Ветерок шевелил траву. А посреди пустыря высилась старая низкотермальная станция. На ее крыше росла береза. Корни расщепили стену на трещины, а мох возвышался толстой шапкой.
Честно говоря, мне бы на всю жизнь хватило приключений одного дня. Я бы вернулся на Марс, строчил беззубые статьи и никуда не ездил. Но было поздно.
* * *
Стоило сделать шаг, как край подъехал и закружилась голова.
— Лука!
— Викентий!
Оглянулся: он лежал на животе, ухватившись за траву. Глаза стали белыми, безумными. Я хотел приободрить, что еще ничего не происходит, что мы можем еще вернуться, но не поверил даже самому себе.
Там, внизу темнела бездонная пропасть. Наверное, даже рос лес. Еловый, мрачный, с темными болотцами и лешими. Если бросить камень, то не услышишь, как он упадет. Почему-то вспомнились Стругацкие. Но это не тот Лес с бесконечными тайнами, которые разгадывал Кандид, а низкогеотермальная станция — не Управление с безумным Директором, наглым шофером Вольдемаром и Перцем, который кидал камушки с обрыва.
Что-то я упустил? — думал я, большое и важное, чему не было аналога в человеческой памяти. Если в той истории все, ну почти все, было ясно, потому что Перец и Кандид страдали от безысходности и эзоповского языка, то причина, по которой мы притопали сюда, вообще была нелепой — глупое человеческое любопытство! Но ведь за это не убивают?! Я не хотел становиться героем, меня быстро отучили от этого еще на Марсе. Пусть жиреют. Тогда я вообще не знал, зачем все это делаю: ни за честь, ни за совесть, ни за славу. Действительно, не из-за Алфена же мы приперлись и не из-за денег, даже не по политическим соображениям, да и общество, и строй давным-давно поменялся — не с кем и не за что было воевать. Лично мне было глубоко наплевать, как живут черные ангелы, во что они верят, во что одеваются и что едят. Ан, нет! Было еще кое-что. Я понял: виной всему — Лука и чувство соперничества между нами. Древняя человеческая слабость — чувство лидерства.
— Ради бога… — простонал Лука так, словно его укачало, — ради бога, сядь и не шевелись…
Он боялся остаться в одиночестве. Мне самому было не по себе, потому что я тоже боялся высоты.
— Но ты же желал попасть сюда? — спросил я насмешливо, потому что не хотел, чтобы Лука догадался о моем состоянии. Мне не было его жаль. Он тяжело дышал. Его тошнило. Ему было плохо.
— И, пожалуйста, не бросай камни…
 
Чего он опасался — пробудить какие-нибудь неведомые силы? Черного ангела он уже видел. Он оказался безобидными созданиями. В этот момент он перевел взгляд за мою спину и у него закатились глаза — остались одни белки. Наверное, на него так подействовали две скалы — справа и слева их голые зубцы висели над бездной. По крайней мере, у тебя есть еще один выход, подумал я, заглядывая за край обрыва: там, где уступ за уступом склон терялся в голубоватой дымке, там, где властвовал ветер и простор, там была другая, совсем другая жизнь. Непонятная, нечеловеческая, а потому чуждая, тупая, механистическая. Кажется, я нашел единственное слово, которое определяло то, что происходило с нами. Впервые мы должны были столкнуться с тем, что не имеет логики, с тем, что привыкли не замечать.
Он схватил меня за ноги. Я разозлился и отпихнул его. Мы боролись на самом краю. Лука оказался сильнее и ловчее, чем можно было предположить. Потом он отцепился от меня, но следил безумным взглядом. Его гравитанс испарился, как иней под солнцем, теперь он верил во все чудеса. Верил и боялся.
— Не бойся, не прыгну… — пообещал я ему, чтобы только успокоить.
Он вздохнул так, словно я дал ему честное слово не оставлять его в одиночестве.
— Зачем?.. Зачем мы сюда?.. — стонал Лука.
Если ему объяснить, то он узнает, что я тоже слаб, подумал я и пошел к станции. Лука пополз следом. Шагов через десять он набрался смелости и встал на четвереньки, но зачем-то оглянулся, чтобы снова распластаться, как чья-то тень.
Как и следовало ожидать — школы уже не было и в помине, зато горизонт за обрывом был под боком, как край постели. За ним неслись дождевые тучи — грузные, мрачные, и, казалось, что все покачивается.
В этот момент произошло то, чего я сразу не понял. Горизонт словно сдернулся с места, и появилось такое ощущение, что я отступил на несколько шагов назад. Лука все еще полз, но почему-то у самого обрыва. Начался дождь в библейских масштабах. Ветер стегал лицо и хлопал дверью. Пространство вокруг стало безжизненным, серым. Тучи на мгновение замерли, а потом побежали еще быстрее, чтобы провалиться за черный горизонт.
Я ухватился за дверную ручку, чтобы только иметь еще одну опору. Лука отважился подняться, зажмурив глаза, и вцепился в меня. Сквозь стиснутые зубы у него хлестала рвотная масса. Сброшу его, подумал я, сброшу к чертовой бабашке с обрыва и распахнул дверь. Внутри кто-то находился. Я пригляделся и узнал его. Это был Мирон Павличко. Он сидел на ступенях лестницы, раскинув ноги. Голова его была склонена набок. Поза была неестественная, словно он упал с большой высоты. Я решил, что он мертвый, переступил порог, под ногами заскрипели песчинки, и наклонился, чтобы лучше рассмотреть его. Но тут он произнес:
— Не трогайте мою голову…
— Тебе помочь? — спросил я.
— Осторожно закрой дверь…
По-моему, он придуривался, но у меня не было времени разбираться. Я повернулся и закрыл дверь. Лука бледный, как полотно, упал на пульты с какими-то приборами. Его рвало.
— Мне нужен Привратник, — сказал я, глядя на Мирона.
— Я привратник, — сообщил Мирон, не меняя позы.
— Тогда я должен тебе что-то показать, — сказал я.
— Не надо, — пошевелился Мирон. — Нужно сматываться.
— Куда? — оглянулся я, не видя другого хода, кроме лестницы, на которой он сидел.
— Куда угодно, — ответил Мирон, — потому что настоящий Привратник больше не придет.
Скривившись, он мотнул головой, и я увидел, что под трубами лежит жук. Его крылья были сломаны. А голова, как у кузнечика, на непомерно длинной шеей и с миндалевидными фасетчатыми глазами цвета зеленого шалфея была безвольно запрокинута подбородком вверх.
— Он что, в противогазе?
— С чего ты взял? — удивился Мирон, приподнимаясь.
При его силе справиться с жуком ему не составляло большего труда. И хотя я не уступал ему в росте, рядом с ним я чувствовал себя юношей. На правой стороне головы у него была страшная рана.