"Фантастика 2024-77". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Мы прошли еще через две комнаты, на стенах которых висела абстрактная живопись. Кажется, в университете, когда нам читали историю искусств, я прогулял часть лекций, потому что теперь, глядя на картины, не мог вспомнить ничего подходящего. Зато сказал Лука:
— Джексон Полак из Вайоминга. 'Фреска' 1943 год… Подлинник.
Впервые в его голосе прозвучали уважительные нотки.
— А эта? — спросил я, показывая на очень большое полотно, которое занимало расстояние между двумя колоннами.
— Это Арчил Горки 'Водопад'.
— И это тоже Арчил?
— Нет. Это Полак. Последняя его картина, 'Портрет и мечта'. А следующая Ли Краснер — 'Образная поверхность'. А вот там — Де Коник.
Теперь я вспомнил: большая часть частных коллекций в пятидесятых годах прошлого столетия перекочевали в Европу, потому что США стали бедной страной, и Питер богател на глазах.
— А эта?
— Полак… 'Голубые полюса', 1952 года. Он создавал картины с неустойчивой композицией. Знаешь, что это такое.
— Знаю, — пробурчал я.
Лука снова начал зазнаваться. Вообще, на мой взгляд, его заносило по всяким пустякам. Нос у него от этого только задирался.
Лука подошел и благоговейно прикоснулся к поверхности картины. Видать, его пробрало. Он искоса взглянул на меня — заметил или нет я его слабость.
— А вот эта? — я ткнул пальцем в картину, выполненную каплями в черном цвете. Конечно, я был далек от мысли, что могу создать нечто подобное, но, как всякий дилетант, воображал, что просто мои краски легли бы несколько иначе, но разве картина от этого стала бы хуже? Мне даже показалось, что художник увлекался символами больше, чем требовала концепция.
— Это Полак, но в период депрессии. Он писал черной эмалью, которую наносил стеклянной ложкой. Иногда ложка ломалась у него прямо в руках. Бурые пятна — это кровь.
— Откуда ты все это знаешь? — спросил я с любопытством.
Я склонен был считать, что он меня в очередной раз разыгрывает, ведь у Луки было такое непроницаемое лицо и он всегда выдавал вам то, чего вы не ожидали.
Он спросил меня грубо:
— Думаешь, на Земле живут одни болваны? — намекая, что я с Марса. — Впрочем, кому это теперь нужно!
Тогда я понял, почему он мстит за слабость, которую проявил, убив маленького полковника. Он боялся показаться старым и смешным, и в его словах прозвучало презрение ко всему марсианскому. Наверное, я тоже стану таким, когда мне стукнет пятьдесят — занудой и сухарем. Потом я понял: мы не понимаем друг друга, потому что из разных миров, что же говорить тогда о черных ангелах, которые казались нам выходцами из соседней галактики. У каждого из нас было свое представление о жизни, и никто никому не хотел отступать.
— Ну да, — сказал я. — Сейчас начнешь меня учить.
— Пустое дело, — ответил он, — все равно бессмысленно… — И демонстративно вышел в коридор. На лице его было написано презрение. — Ты куда? — спросил он, очевидно полагая, что я скажу: 'В противоположную сторону'. Сам же он собрался покинуть квартиру, чтобы в одиночку попытать счастье в Девяткино.
Я показал рукой в конец коридора, откуда струился свет, не потому что уперся, а потому что ясно чувствовал запах навоза и желал разобраться до конца. Но мне не хотелось делиться своими выводами с Лукой, как он не делился со мной своими. А планы у него были, недаром он так многозначительно молчал.
— Ну, идем… — немного помедлив, согласился он так, словно оказывал мне одолжение.
По пути я открывал двери и смотрел в окна. За ними, в зависимости, по какую сторону коридора располагалась комнаты, я видел или почтамт, или колодец двора. Это было более чем странно, потому что по моим расчетам мы прошли значительное расстояние и должны были находиться примерно на улице Якубовича. А улица Якубовича, как известно, проходила как раз за почтамтом. Если бы не Лука, я бы занялся расследованием этого феномена, но Лука уже ни на что не обращал внимания, и его самодовольство мне давно не нравилось, хотя я и привык к своеобразию его характера. Он явно собирался при случае улизнуть в Девяткино, но желание уличить меня в профессиональной непригодности, взяло над ним верх. Наконец мы добрались до торцевой комнаты, дверь которой была открыта. В этой комнате на окнах были задернуты белые шторы.
 
Лука заглянул в комнату и саркастически хмыкнул:
— И эта твоя тайна?! Стоило тащиться!
Он остался стоять в дверях, с иронией наблюдая мой конфуз. Я и сам пал духом, но не показывал вида. Мне было все равно — пусть уходит. Хоть повешусь в одиночестве. Все кончено! Все пропало! Зацепиться не за что! Карьера под хвост! У меня больше не было душевных сил бороться за истину. Пусть он катит в свое Девяткино, находит портал и обнимается с чертовыми жукам. Все равно Алфен меня уволит.
Комната была превращена в склад. В нее с трудом можно было протиснуться между шифоньером и грудой стульев, составленных один на один до самого потолка. Два кресла с рваной обивкой, заваленные книгами и рулонами пожелтевших обоев, занимали противоположные углы. На столе у окна царил хаос из старых будильников, массивных пепельниц все мастей и конфигураций, катушек с нитками вперемешку с купюрами, которые вышли из употребления в прошлом веке, мотков пряжи и двух древних телефонных аппаратов черного цвета. Из всей рухляди я машинально взял странный керамический куб небольшого размера, однако такой тяжелый, что я едва не уронил его на пол. Удивительно, что именно такую же керамику я видел в доме летчика Севостьянова. А еще в кубике было треугольное отверстие, которое идеально подходило под мой черный ключ, который дала мне блондинка. С минуту я вертел куб в руках, оттягивая момент объяснения с Лукой. (Он презрительно сопел рядом, наслаждаясь своим триумфом.) А потом с замиранием сердца воспользовался черным ключом. Лучше бы я этого не делал! У меня было простое задание провести расследование убийства блондинки. Мы с Лехой прекрасно справились, проявив при этом чудеса героизма и ловкости, действуя в соответствии с обстановкой. У нас был шанс получить свои кровные двадцать тысяч, даже несмотря на восстание хлыстов. В один миг все изменилось. Кубик открылся, издав звук передвигаемой мебели, и мы упали внутрь. Звучит глупо, но все произошло именно так. Нас всосало. По крайней мере, мне так показалось, хотя никакого воздушного потока не было.
Какое-то время я не контролировал события, а потом понял, что стою во все той же, но теперь в абсолютно голой комнате. Из мебели остался один огромный шифоньер, а за голыми окном — не колодец двора и не стены Конногвардейского манежа, а сплошной туман, из которого торчат уродливые ветки деревьев. При этом туман был вовсе не туманом, а каким-то странным белесым пространством, явно не земным — коллоидным, равномерно освещенным светом, источник которого было трудно определить. Под ногами у меня лежал злополучный кубик. Когда я нагнулся за ним, чтобы поднять, то боковым зрением уловил за спиной над плинтусом черную тень. Приходилось ли вам замечать такие тени, когда вы сразу не можете определить их пропорции, и от этого по спине пробегает холодок. Вначале тень так быстро переместилась наискосок, что я только успел понять, что она движется. Потом она, словно выросла, промелькнув вдоль стены, — мгновение и напротив окна стоял человек капюшоне. Я подумал, что он вошел из коридора. Но тогда он должен быть столкнуться с Лукой. Но Лука молчал. Он вообще, почему-то притих. Я хотел было посмотреть на него, но не мог оторвать взгляда от черного ангела. Я знал, что это жук, но одно дело предполагать, а другое — увидеть воочию. Теперь при дневном свете я мог разглядеть его лучше: как и тогда на Ипподромном мостике, его наклоненное вниз лицо было закрыто то ли капюшоном, то ли большими складками крыльев, сложенными над головой. Черный плащ, который отливал рубиновым оттенком, был такой длинный, что скрывал ноги. Я даже различил под тканью длинные сухие предплечья и такие же длинные пальцы. И еще, как мне показалось, у этого странного человека была очень длинная шея. Я понял, что это Привратник. От него явно пахло навозом. В руках он держал 'указку'. Не поднимая головы, он направил ее на нас и потребовал: