"Фантастика 2024-77". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Мы бродили с ним вокруг озера, и он молча выслушивал мои риторические рассуждения о жизни. Он был благодарным слушателем, и я мог доверять ему свои тайны. Впрочем, он иногда отлучался, чтобы совершить подвиг — подраться с какой-нибудь пробегающей мимо собакой. В этом удовольствии отказать ему я не мог.
Дверь открыла знакомая консьержка, которая однажды, когда Тани Малыш не было дома, проникла сквозь неплотно закрытые двери и нырнула ко мне в постель. Вот до чего я дошел.
Она выперлась в ночной белой рубашке, со шнурками на тощей груди, которые болтались, как завязки кальсон Паниковского, и сонно щурилась в полумраке, как гусыня переступая с ноги на ногу, потому что пол в фойе был выложен керамической плиткой. Надо ли добавлять, что ноги у нее были непомерно большими, примерно такие, как самые маленькие детские лыжи. К тому же я знал ее мужа — вечно пьяненького тщедушного художника, который порой подрабатывал в нашей газете и который в подпитии любил задавать один и тот же риторический вопрос: 'Мама, скажи, я несчастный?! По отношению ко мне он питал почти родственные чувства, и когда мы с ним допивали очередную бутылку местного вина, он часто вопрошал: 'А что делать? Что делать?!! , патетически вскидывая при этом руки, похожие на птичьи лапки. В свою фразу он вкладывал вселенскую мудрость — действительно, что еще можно делать в этой стране, как ни пить?
При виде женщины в ночной рубашке, под которой явно ничего не было, Леха потерял рад речи. Он громкого вздыхал и сопел за моей спиной, а я инстинктивно загораживал от него консьержку по двум причинам: мне было неудобно за ее вид и — он мог потерять голову, и тогда прости-прощай наше сегодняшнее расследование.
— А… это ты? — удивилась она, потому что не видела меня год, если не больше.
— У меня ключ… — я повертел им перед ее носом.
— Ты надолго? — спросила она, ничуть не смущаясь своего наряда, и, честно говоря, я был рад, что пришел не один.
— Пять минут делов… — пояснил я. — Вещицу одну возьмем.
— Ну иди, — многозначительно произнесла, уступая дорогу
Конечно, она уже заметила приплясывающего за моей спиной Леху.
Чему я до сих пор удивляюсь в этой женщине, так это ее выдержке, граничащей с безразличием. Наверное, я тоже когда-нибудь стану таким же равнодушным, если еще задержусь на этой планете. Проходя мимо нее, Леха пустил в дело все свое обаяние. Он корчил рожи и сиял, как медный пятак, и я даже решил: все, дело пропало. Но обошлось, потому что он, немного приотстав, догнал меня у двери квартиры и воскликнул, оглядываясь:
— Вот это дама из Амстердама! Она что не замужем?
— Откуда я знаю, — ответил я раздраженно. — Может быть, уже нет…
— А… — понял он. — Вот что мне нравится в женщинах…
— Что именно? — спросил я недовольным тоном, открывая скрипучую дверь.
— Непредвиденная неожиданность… — поведал он.
Но дальше его рассуждения не получили развития, потому что мы проникли в квартиру, где нас радостно встретил Росс, и занялись делом. В комнатах царил все тот же бедлам: кучка мусора в углу прихожей, стыдливо прикрытая веником, одежда, брошенная где попало, и пепельницы полные окурков в самых неожиданных местах и даже в туалете на полу. Из-за этого в квартире стоял тошнотворный запах. К тому же в чашке у пса протухла еда. Я распахнул окна. Даже Лехе, которому обычно все было нипочем, стало дурно и он с трудом отдышался, упав грудью на подоконник.
На этот раз она изменила своим привычкам: планшетника не было ни на ночном столике, ни даже на полочке в ванной. Мы переворошили содержимое мебели и осмотрели кухню. Тщетно, даже несмотря на то, что нам усердно помогал Росс. В спальне стоял запах старого белья. Кровать была усыпана окурками, обрывками газет и упаковками от ее любимых презервативов с пупырышками. Под раковиной она развела мокриц и сколопендр. Замоченные тряпки в тазу. Тухлая рыба в холодильнике. Кухонный шкаф с пустыми бутылками. Я уже подумывал было позвонить ей на работу. Но тут Леха издал радостный клич:
— Есть! — И торжественно вынес на свет божий ее личное 'дилдо', о существовании которого не подозревал даже я, а Леха нашел в два счета. Искусственный член был повязан розовой лентой.
 
— Тьфу, ты! — сказал я. — Идиот!!!
Он засмеялся так, что задрожала пыльная люстра.
— Я же говорил, что все женщины на этом помешаны. А ты мне не верил.
— Я не верил?!! — удивился я.
— А то?..
На его лукавую морду впору было вешать икону и молиться, и я понял, что на него напало обычное балагурство.
— Если так дело дальше пойдет, то мы найдем много чего интересного! — с энтузиазмом воскликнул он.
И мы продолжили. Но больше нечего интересного не нашли, потому что оказывается, планшетник она сунула в аптечку, любовно завернув его в вату для инъекций. Все-таки у Тани Малыш была богатая фантазия, а у Лехи — настоящий нюх ищейки. Мы тут же сели в одной из комнат за стол, с которого предварительно смахнули остатки позеленевшего завтрака, и впервые испытали планшетник по назначению. Вначале мы 'обежали' окрестности на предмет соглядатаев, но никого подозрительного не обнаружили, потом заглянули в редакцию — Лука отсутствовал, зато Алфен завалил Таню Малыш на свой редакторский диван. Над его толстой спиной раскачивались ее ноги в красных туфлях. Для быстроты дела он даже не снял шорты, и они вместе с трусами застряли у него где-то в районе ступней. Сказать о том, что Алфен драл всех женщин в редакции независимо от возраста и внешности, значит, ничего не сказать. Его фаворитки менялись в зависимости от обстоятельств жизни. Одно время это была уборщица, которая приходила поздно вечером, когда основная часть сотрудников разбегалась по домашним норам. У нее были бугристые ноги, крепкие мужские руки и веселое лицо простушки. Чем она прельстила главного, понять было сложно, наверное, стойким запахом пота, который исходит от нее. Тем не менее, она продержалась месяца три. Потом эту должность исполняла тихоня Света Мутинян из копировального отдела. Она напротив, была малахольной и падала в обморок даже от самого безобидного анекдота, которые любил травить Леха. Впрочем, в тот период времени, когда она ходила в любовницах у главного, Леха вел себя с ней на удивление осторожней, чем с другими женщинами. А с женщинами Леха обходился очень галантно: целовал их и в грудь, и в губы. Потом мы заметили, что Алфена часто посещает журналистка С. из конкурирующей фирмы, и он с ней запирается, чтобы 'посовещаться на производственные темы'. Но она оказалась слишком нервной, и после одного грандиозного скандала, который она по неосторожности учинила Алфену, он выбрал классический вариант — секретаршу Вениаминову Зою, девицу двухметрового роста с вялым детским лицом. Наступило затишье. Видно, Алфен с трудом взбирался на этот Монблан и отдыхал там душой и телом. Но вскоре он поменял ее на жену Луки — бойкую рыжую женщину с циничным взглядом серых глаз, которую Лука неосмотрительно привел в редакцию на празднование нового года. Эта история явилась причиной затаенной вражды между главным и его замом, хотя мы с Лехой не могли этого утверждать с полной достоверностью, потому что интрижка Алфена с женой Луки была обставлена по всех законам конспирации. Вскоре мы заметили, что стоило Луке уехать в долгосрочную экспедицию, как Алфен ежедневно в семь вечера таинственно отбывал в неизвестном направлении. Нам оставалось только гадать. Однако вскоре тайну приоткрыл Вольдемар Забирковичус, который под страшным секретом рассказал нам во время одной из пьянок, что совершенно случайно наткнулся в каком-то третьеразрядном отеле на жену Луки и Алфена, выходящих из номера. Но Лука тоже не был дураком. Вернувшись из очередной командировки, он наотрез отказался уезжать куда-либо дальше Ленинградской области, и этот роман завял, как цветок, который не поливают. Теперь настал черед Тани Малыш.
Наше мужского достоинство было уязвлено. Мы знали, что женщины на Земле неискренние, лживые, но не до такой же степени. И шарахнулись. К несчастью, и с планшетником надо было соблюдать все изгибы коридоров, поэтому мы немного задержались в редакции, неуклюже разворачиваясь в узких местах и на лестнице с фигуристыми балясинами. Наконец мелькнули мимо изумленного Арона Самуиловича и, как ракета, пронеслись вдоль Гражданки. Наверное, это был мужской протест против реальности. Трасса была пустынной. Слева кособочились многоэтажки, права мелькали кокосовые пальмы Пискаревки. Мы были сильно возбуждены. Одно неосторожное движение рук — и перед нами промелькнули тропические леса Карелии, Кольский, где, говорят, необычайно размножившиеся неандертальцы основали первые поселения, потом блеснул океан с пышными островами Шпицбергена. Слева на горизонте зеленой чертой пронеслась Гренландия. В просторном Ледовитом океане, от ледовитости которого осталось одно название, вовсю плескались киты. Канада показалась нам сплошными джунглями с редкими деревнями аборигенов. Квебек лежал в руинах. Затем мы оказались над пустынными районами США. Уныла, седая равнина тянулась, как скучный фильм. На горизонте темнели Скалистые горы, которые спеклись от страшного взрыва семидесятилетней давности, со стороны побережья разлились молодые моря, в которых водились рыбы-мутанты, а развалины городов казались безжизненными. Наконец мы замерли на высоте десяти километров в районе Колумбии. Леха тяжело дышал. Под нами плыли радиоактивные облака Америки.