Карта костей (ЛП)

Мы оставили Ксандера смотреть в окно, наблюдая, как небо и море меняются цветами. Руки Ксандера по-прежнему не останавливались. Я вспомнила пальцы Леонарда на струнах гитары. Ксандер как будто играл на невидимом инструменте своего безумия.
— Что вы будете с ним делать? — спросила я у Салли, когда она закрыла дверь.
— Делать? — усмехнулась она. — Ты так говоришь, будто у меня есть выбор. Словно я могу заниматься чем-то еще помимо выживания. Буду обеспечивать ему безопасность.
Несмотря на то, что Ксандер остался в комнате, его присутствие выматывало. Бурление в его голове даже из-за закрытой двери казалось явным истошным криком, от которого я морщилась. Когда Салли отправила нас за грибами и хворостом, мне стало стыдно за то, что я вздохнула с облегчением.
Мы с Дудочником присели у дерева, густо поросшего опятами. Зои неподалеку собирала хворост. Дудочник заговорил тихо, чтобы она не услышала.
— Ты видела Ксандера и понимаешь, до чего довели его видения. — Он поглядел на Зои и продолжил еще тише: — С Лючией произошло то же самое. — При упоминании погибшей провидицы его голос сорвался, а глаза закрылись. На секунду мне показалось, что мы стоим на разных островах, и прилив уже поглотил соединяющий их перешеек. — Ближе к смерти, — добавил он, снова поднял на меня глаза и закончил: — Ты нынче тоже все чаще видишь взрыв. Так почему же еще не сошла с ума?
Мне это тоже было интересно. Бывало, разум шатался, словно больной зуб. Когда огонь снова и снова вспыхивал в моей голове, я не понимала, почему до сих пор при уме. Теперь, увидев, как слова пузырятся изо рта Ксандера, словно вода на раскаленной сковороде, я задавалась вопросом, сколько мне осталось до того, как видения иссушат и мой разум. Годы или месяцы? Как я пойму, что это случилось?
На этот вопрос я всегда находила только один ответ, хотя с Дудочником им поделиться не могла. Дело в Заке. Если во мне сидела какая-то уверенность, которая помогала не рассыпаться, когда видения раздирали меня на части, то она коренилась в Заке. Если и имелась у меня сила, то только сформированная моей глупой верой в брата. Зак был моим якорем. Не хорошей силой — я слишком много видела его плохих поступков, чтобы в это верить, — но тем не менее. Я знала, что во мне нет ничего, что не было бы сформировано благодаря или вопреки Заку. И если я позволю себе скользнуть в пучину безумия, у меня не получится ни остановить брата, ни спасти. И все будет кончено.
***
Вернувшись в дом, мы помогли готовить ужин. Время от времени из комнаты доносилось бормотание Ксандера. Из-под двери выскальзывали слова. Кости и огонь. Пусть он и безумен, но четко видел то, во что взрыв превратил наш мир. В кости и огонь.
— Сколько вы уже здесь живете? — спросила я у Салли, помогая ей ощипывать тушки голубей. С каждым рывком за перья сероватая плоть натягивалась, оставляя на пальцах липкую пленку.
— Годы. Десятилетия. Сложно следить за временем в таком возрасте.
«Провидцам тоже тяжело за ним следить», — хотелось мне сказать. Меня без спросу швыряло из одного времени в другое. После каждого видения я задыхалась, очнувшись, словно будущее было озером, в которое я ныряла и потом выныривала на поверхность настоящего.
— Порой я думала уйти отсюда. Этот остров — не место для старухи. Раньше я могла спуститься на берег и порыбачить. Нынче только расставляю силки да выращиваю что могу. Картошка до смерти надоела. Но здесь безопасно. Синедрион ищет хромую старуху. Мне кажется, вряд ли они сочтут, что я здесь.
— А ваш близнец?
— Посмотри на меня. И, поверь, я старше, чем выгляжу. Без сомнения, Синедрион добрался бы до меня посредством близнеца, существуй во времена нашего разделения система регистраций. Но тогда ее и в проекте не было. Нас не записывали так, как сейчас. И где бы Алфи сейчас ни был, ему хватает ума не высовываться.
Она встала и подошла к печи. Проходя мимо Дудочника, потрепала его по широкому плечу. Когда он впервые явился сюда ребенком, его рука, наверное, была такой же маленькой, как у нее. Может, даже еще меньше. Теперь Салли пришлось выпрямиться, чтобы достать до его плеча, и ее рука на нем казалась присевшим на сук мотыльком.
 
За ужином Ксандер сидел на другом конце стола, болтая ногами и глядя в потолок. Дудочник разделывал голубей, отрезая крылья длинным изогнутым ножом. Наблюдая за ним, было сложно не думать, сколько ножей перебывало в его руке. Что он видел, что он делал.
Но еда вернула мне чувство реальности. Салли начинила голубей шалфеем и лимоном, и мясо получилось мягким и сочным. Оно совсем не походило на то, что мы ели в пути, быстро поджаренное на костерке — снаружи подгоревшее, внутри сырое и с кровью. Мы не разговаривали, пока на столе не осталась кучка костей, а в небе не засияла луна.
— Дудочник рассказывал, как вы стали лазутчицей в Синедрионе, — обратилась я к Салли. — Но не говорил, почему перестали ею быть.
Салли не ответила.
— Их разоблачили, — сказала Зои. — Не Салли, а двух других лазутчиков.
— И что с ними сталось?
— Их убили, — отрезал Дудочник, вставая и начиная собирать тарелки.
— Синедрион? — не сдавалась я.
Зои поджала губы.
— Он этого не говорил.
— Зои, — предупредил сестру Дудочник.
— Синедрион бы непременно это сделал, — произнесла Салли. — Они настолько ненавидели лазутчиков, что точно не оставили бы их в живых, даже закончив выпытывать сведения. До Лахлана они не добрались — он успел отравиться. При каждом из нас были капсулы с ядом, которые следовало проглотить в случае поимки. Но Элоизу обыскали и отобрали яд.
— И что с ней случилось?
Дудочник замер с тарелками в руках. Он и Зои, не отрываясь, смотрели на Салли, а Салли — на меня.
— Я ее убила, — наконец сказала она.
  
Глава 10 
 
— Салли, — тихо произнес Дудочник. — Тебе необязательно об этом говорить.
— Мне не стыдно, — возразила она. — Я знаю, что ее ожидало. Пытки были бы хуже смерти, намного хуже, и в итоге ее все равно бы убили. Мы все прекрасно знали о риске. Мы были сердцем всей разведывательной сети — расколись мы, и половина Сопротивления бы пала. Все наши контакты, безопасные дома, сведения, которые мы собирали и передавали годами. Это была бы катастрофа. Именно поэтому мы всегда держали капсулы с ядом при себе.
Салли по-прежнему смотрела на меня. Мне хотелось ей сказать, что я понимаю. Но она явно не нуждалась в моем понимании. Не искала прощения, ни моего, ни чьего-то еще.
Выбор Салли был даже сложнее, чем у Кипа, потому что она продолжала с ним жить. Я снова вспомнила слова Дудочника, обращенные к Леонарду: «Мужество бывает разным».
— Их разоблачили в главном зале Синедриона, — продолжила Салли. — Когда это случилось, я была на галерее, разговаривала с советниками. У Лахлана и Элоизы не оставалось шанса спастись: солдаты стояли совсем рядом, по меньшей мере четверо на одного. Лахлан проглотил капсулу сразу же, как только его окружили — как и все мы, он носил ее на шее. Но когда он начал дергаться, а из его рта пошла пена, стража поняла, что произошло, и схватила Элоизу. — Салли говорила спокойно, но когда отодвинула от себя тарелку, нож и вилка звякнули, выдавая дрожь рук. — Я ждала, что бросятся и на меня, и сунула свою капсулу в рот, держа ее между зубами, готовая раскусить. — Я заметила, как она обводит зубы языком, пробуя воспоминание на вкус. — Но ничего не произошло. Я вся напряглась — уверена, если бы кто-то в ту минуту на меня посмотрел, то сразу бы все понял. Но все глазели только на суматоху в зале. Какое-то время я просто стояла и смотрела на происходящее. Лахлан упал на пол и дергался, изо рта его хлынула кровь. Смерть от яда вовсе не легкая. А Элоизу держали четверо солдат, прижав ее руки к бокам. Я смотрела вниз, как и все. И поняла, что за мной солдаты не идут. Кто бы ни раскрыл Лахлана и Элоизу, этот человек не знал, что нас было трое.