Темный грех (ЛП)

Я была готова бросить свою семью, лишь бы быть с ним. Я подношу руку ко рту, подавляя рыдания. Он был на похоронах моего отца! И все равно он держался в стороне, не удосужившись спросить, как у меня дела. Я думала… Я думала, что он любит меня. Нельзя позволять близким страдать в одиночестве, не предлагая им утешения. Неужели все это было для него игрой? Глупая девчонка, которую уговорили влюбиться, чтобы бросить в самый отчаянный момент? Он бросил меня, когда я нуждалась в нем больше всего.
Ложь.
Все это было ложью и ничем больше.
— Почему? — кричу я в ночь.
Ответом на мой вопрос становится внезапный, непрекращающийся дождь. Небеса разверзаются, капли дождя бьют меня по лицу и смешиваются со слезами, текущими по щекам.
— Пошел ты! — кричу я. — Уползай обратно в свою тьму и оставайся там! — кричу я так громко, что у меня болит горло, и последнее слово превращается в душераздирающий хныканье.
Развернувшись, я направляюсь к двери в здание, чувствуя, как внутри меня все рушится.
Я больше никогда сюда не приду.
Идиот!
Я ударяюсь затылком о стену позади себя. Бетонная крыша залита водой из-за сильного ливня, я падаю и промокаю насквозь, а моя задница остается на месте, и я сижу один в своем горе. Упершись локтями в поднятые колени, я обхватываю голову руками и закрываю глаза, пытаясь стереть из памяти образ моей малышки, смотрящей на меня с выражением шока на лице. Шок, разочарование и чертовски много боли.
Я снова бьюсь головой о стену. И снова.
Безрассудный идиот. Два месяца назад я заключил сделку с самим собой. Я буду наблюдать за ней издалека, но никогда, черт возьми, никогда не позволю ей увидеть меня. Я знал, что она обидится, когда я не вернусь. Я знал, что она, вероятно, никогда не простит меня за нарушение обещания, которое я ей дал. Скорее всего, через некоторое время она забудет обо мне. Возможно, она даже подумает, что я умер.
Я мог бы со всем этим смириться.
Но я не могу жить с выражением предательства и невыносимой боли на ее лице, когда она заметила меня на этой дурацкой крыше. Или с ее мучительным криком в темноту, который я постоянно слышу в своей голове.
Почему?
Потребность броситься к ней, упасть на колени и вымаливать у нее прощение пожирает меня заживо. Но как я могу попросить ее простить меня? Простить за самую ужасную вещь, которую я когда-либо совершал? Простое признание в своих поступках причинило бы ей еще большую душевную боль. И все из-за мужчины, которого она впустила в свой дом. Мужчины, которому она позволяла прикасаться к себе, целовать ее и заниматься с ней любовью. Человека, который, не задумываясь, убил ее отца. Если бы она знала, ей было бы так больно, намного больнее, чем сейчас. Потому что теперь, теперь я просто мужчина, который бросил ее.
И этот мужчина теперь должен уйти, навсегда.
У меня такое чувство, будто мне сдавило грудь, будто на нее навалился огромный груз. Наклонив голову, я смотрю на почти скрытую от глаз полную луну, а по лицу скачут крупные капли дождя. Этот коварный светящийся шар, его власть над темнотой обманули меня, заставив поверить, что звездный свет все-таки может быть моим. И на какое-то мимолетное мгновение я держал это сияние в своей ладони. Держал ее и знал покой.
Давление в груди усиливается, и кажется, что все внутри меня начинает ломаться. Я делаю глубокий вдох и издаю звериный рев, надеясь, что ночь поглотит раздирающую меня муку.
Это не проходит.
Я еще раз бьюсь головой о стену, затем достаю телефон и вслепую набираю номер. Крюгер отвечает после первого гудка.
— Пришли мне данные заказа в Мексике, — удается прохрипеть мне.
* * *
22 часа спустя
Маленький частный самолет приземляется на узкую взлетно-посадочную полосу без единого толчка, когда колеса касаются асфальтированной поверхности. Однако я ощущаю этот толчок так, словно это чертово землетрясение, сотрясающее все мое существо. Более трех тысяч миль разделяют меня и моего тигренка.
 
Хорошо.
Я поднимаюсь с кресла и беру сумку со своим снаряжением из модифицированного багажного отсека. Длинный кейс с моей снайперской винтовкой лежит на сиденье напротив моего.
— Когда я должен прилететь за вами? — спрашивает пилот через плечо.
— Через десять дней. В то же время. — Я открываю дверь кабины и открываю задвижки на трапах, позволяя им раздвинуться. — Где машина?
— Вперед и налево от взлетной полосы, спрятанной в кустах. — Он показывает через лобовое стекло кабины. — Ключ в замке зажигания.
Я киваю и спускаюсь по ступенькам.
Воздух густой и тяжелый, влага прилипает к коже, когда я направляюсь в указанном направлении. Кроме фонаря, обозначающего взлетно-посадочную полосу, другого освещения нет. Неудивительно, учитывая, что мы находимся посреди чертовой пустоты, на приморской взлетно-посадочной полосе размером едва ли больше футбольного поля. Я даже не удосуживаюсь проверить окрестности, не утруждаю себя разведкой, прежде чем приближаться к машине на вражеской территории. Мой пистолет остается в кобуре. Из-за этого я становлюсь легкой добычей для любой потенциальной угрозы, но мне на самом деле плевать.
Мне уже на все наплевать. Я потерял своего тигренка. Все остальное не имеет смысла — в том числе и моя жизнь.
Побитый грузовик стоит там, где сказал пилот. Когда я открываю заднюю дверь со стороны водителя, свет в кабине не горит. Я уже собираюсь уложить свое снаряжение внутрь, когда чувствую острую боль в затылке. Годы тренировок наконец-то дают о себе знать. Развернувшись, я выдергиваю дротик, застрявший в шее.
Моя рука тянется к пистолету, но пальцы, кажется, потеряли способность схватить оружие. Он выскальзывает у меня из рук и с грохотом падает на землю. Я пытаюсь проморгать помутнение, которое застилает мне зрение. Но это не помогает. Я спотыкаюсь, ударяюсь спиной о борт грузовика. Размытые фигуры дюжины или около того мужчин приближаются, их фонари ослепляют меня, когда они приближаются.
— Ну, что у нас тут? — говорит голос с сильным акцентом. — Этот ублюдок все-таки не врал.
Передо мной материализуется лицо мужчины. Даже с затуманенным зрением я все равно узнаю его по документам о задании, которые Крюгер прислал мне вчера. Альфонсо Мендоза. Главарь мексиканского картеля. Моя цель.
— Ты, должно быть, очень разозлил Крюгера, — смеется он. — Он просил преподать тебе урок, а потом отправить обратно, как только ты вспомнишь, как лаять по команде. — Он наклоняется ближе. — Но, думаю, мы оставим тебя себе.
Мексиканец сбрасывает дробовик с плеча, и холодный металл ствола упирается мне в висок.
ГЛАВА 24
Дверь на противоположной стене со скрипом открывается, нарушая тишину в этой мрачной комнате, и внутрь заходит Массимо. Мне до сих пор трудно осознать, что этот страшный на вид человек в тюремной форме на самом деле мой сводный брат. Когда я думала о нем на протяжении многих лет, гадая, как он здесь, то почему-то всегда представлял его в костюме.
Цепи на его лодыжках звенят, когда он идет к креслу по другую сторону стола. Охранник, который привел его сюда, поднимает запястья Массимо и присоединяет наручники к железной петле, прикрепленной к столешнице. Массимо поднимает взгляд, его глаза устремлены на камеру, установленную в углу. Охранник кивает и выходит из комнаты. Через минуту красная лампочка, указывающая на то, что камера работает, выключается.
— Нера. — Массимо наклоняется вперед и ставит локти на металлическую поверхность, отчего мышцы его покрытых чернилами рук становятся выпуклыми.
— Ты сказал, что нам нужно поговорить. — Я встречаюсь с ним взглядом.