Три года (ЛП)

Дорнан смеется, глядя на меня. Я сохраняю бесстрастное лицо, глядя в пол.
Боковым зрением я вижу, как Проспект смотрит на меня, прежде чем он снова переключает свое внимание на Дорнана.
— Медсестра, босс. Виолетта нашла ее сегодня утром. Она мертва.
Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он говорит о моей матери.
Дорнан усмехается.
— Ну, и что ты сделал? Скормил ее свиньям?
Проспект беспокойно переступает с одной ноги на другую.
— Джейсон отвез ее в похоронное бюро, сэр, — отвечает он. — То, которым вы обычно пользуетесь в Тихуане.
Дорнан пренебрежительно машет рукой, и проспект быстро уходит, закрыв за собой дверь.
Дорнан смотрит на меня с довольной ухмылкой.
― Оу, ты это слышала? Твоя глупая мать наконец приняла слишком много. Я поражен, что она продержалась так долго, старая собака. — Он усмехается. — Грустно, малышка?
Я смеюсь.
— Едва ли.
Вижу, как удивление мелькает на его лице, прежде чем он возвращается к своей обычной ухмылке.
— Ну, если бы не знал лучше, если бы ты не была так похожа на своего чертового отца, я бы сказал, что ты моя дочь.
Я не могу сдержать выражение отвращения на своем лице при мысли, что Дорнан когда-либо может быть моим родственником, и я благодарю свою счастливую звезду за то, что унаследовал черты Джона Портленда кроме глаз и волос моей матери.
Дорнан пожимает плечами.
— В любом случае, это все семантика. Я владел тобой с того момента, как акушерка передала тебя мне после того, как твоя глупая мать родила.
Я смотрю на него, злясь от мысли, что даже этот момент моей жизни был омрачен Дорнаном, чертовым Россом.
— Знаешь, я в замешательстве, — говорю, и мой мозг немного прояснился теперь, когда уровень героина немного снизился. — Ты говоришь, что я беременна, но какой отец вкалывает своему ребенку столько лекарств, чтобы убить его? Знаешь, он родится наркоманом, если вообще переживет все, что ты со мной сделал.
Дорнан хмурится, но я вижу, что мой аргумент его задел.
— Ну, ты была рождена наркоманкой, и посмотри, какой ты стала?
— Бред сивой кобылы.
Он врет.
— Хм-м-м. Твоя тупая мать не смогла бы отказаться от наркотика и на день, не говоря уже о девяти месяцах. Ты была в больнице несколько недель! Плача и чертовски крича. Когда тебя наконец выписали, ты даже не была записана на нее, — усмехается он, нанося свой последний удар. — Ты была записана на меня. Я принес тебя домой. Селия, черт возьми, заботилась о тебе, пока ты не прошла детоксикацию, а твоя мать даже не появилась, только на следующий день вернувшись в клуб.
Мои щеки горят. Я злюсь, потому что знаю, что он, наверное, говорит правду.
— Мой отец никогда бы этого не допустил.
— Твой отец сидел в тюрьме, — говорит Дорнан. — Шесть месяцев в Синг-Синге. И твоя мать вернулась ко мне, как всегда.
Он улыбается, будто это приятные воспоминания, и касается моей щеки костяшками пальцев. Я отшатываюсь от его прикосновения, и он снова смеется.
— О, малышка, — говорит он. — Через годы ты будешь умолять меня прикоснуться к тебе. Потому что это все для тебя. Я, ты и эта комната. Надеюсь, тебе понравились последние двадцать один год. Потому что, пока ты не сделаешь последний вздох, единственный человек, которого ты когда-либо увидишь, — это я.
Затем он выходит из комнаты, для эффекта хлопнув за собой дверью. Как только я слышу, как его шаги удаляются по коридору, вскакиваю с кровати и на цыпочках направляюсь к французским дверям, ведущим на балкон. Кажется, все было отремонтировано, поскольку одна из бомб, которые я заложила, взорвалась прямо под этой комнатой, пробив большую дыру в стене особняка. Я выглядываю из окна и замечаю нескольких вооруженных охранников в разных точках вокруг объекта, а вдалеке — дымные огни, обозначающие границу, отделяющую США от Мексики.
Я не знаю, как мне вообще пройти мимо охранников. Как мне спуститься на первый этаж с балкона второго этажа. Как не замерзнуть в этом дурацком платьице, совершенно не подходящем для зимы.
Но я должна что-то сделать.
 
Опускаю руку на изогнутую латунную ручку двери, холодную и тяжелую. У меня перехватывает дыхание, когда я нажимаю на нее… и она поддается. Никакого сопротивления. Взволнованно я распахиваю дверь, но вид, который меня встречает, не тот, который я ожидала.
Я вскрикиваю, отступая как раз вовремя, чтобы не упасть через несуществующий балкон на твердую плитку, украшающую веранду на первом этаже.
Мое сердце колотится, я отступаю в безопасное место, понимая, что ремонт на самом деле не завершен. Не хватает огромного куска балкона, который чуть не поглотил меня целиком и не заставил меня лежать на земле в путанице сломанных конечностей и крови.
Врывается ветер снаружи, холодный и сладкий после трех месяцев спертого воздуха. Я чувствую, как мои распущенные волосы развеваются вокруг моего лица, когда дверь позади меня с грохотом распахивается, и Дорнан бросается ко мне, сжимая мои волосы в кулаке и яростно тянет меня назад.
— Ау!
Я плачу, когда он использует инерцию, дергая меня за волосы, чтобы швырнуть меня мимо него обратно на кровать. Я приземляюсь лицом вниз, но прежде чем успеваю отползти, он уже на мне.
— Замолчи! — рычит он, болезненно впиваясь пальцами в мою руку и переворачивая меня на спину. Прежде чем я успеваю что-то сделать, он обвязал чем-то мои запястья и прикрепил их к изголовью кровати.
Я недолго борюсь, прежде чем обмякнуть. Мы уже танцевали этот танец раньше, и этот парень знает, как завязывать узлы. Я попалась.
Смотрю на него насмешливо.
— На этот раз ты заставишь меня кончить, прежде чем ударишь ножом? — саркастически спрашиваю я, вспоминая ту ночь, когда он заставил все мое тело содрогнуться, прежде чем вонзить нож мне в бедро.
Он ухмыляется.
— Кончают только хорошие девочки. Ты плохая девочка, да, детка?
Дорнан достает что-то из ящика рядом с кроватью, и я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, что это. iPod с уже подключенными к нему наушниками.
Странно.
Ухмылка не сходит с его лица, когда он втыкает наушники мне в уши.
— Я вернусь через несколько дней, — говорит он, подмигивая мне. — Но не волнуйся. Я позаботился о том, чтобы трек повторялся.
Он нажимает что-то на iPod и бросает его мне на грудь, как раз в тот момент, когда кто-то, похожий на Sepultura, начинает кричать мне в уши о ненависти и крови. Действительно чертовски громко.
Я смотрю на Дорнана, когда он посылает мне воздушный поцелуй и захлопывает за собой дверь, в то время как чувак кричит мне в барабанные перепонки.
Глава 17
Это так чертовски громко, что мне кажется, что у меня из ушей пойдет кровь. Я с силой трясу головой, но эти наушники засунуты мне глубоко в уши, и не похоже, что смогу их вытащить без помощи рук.
И это не прекращается. Чертовы часы. Я слушаю весь оглушительный, вызывающий рвоту альбом, который, возможно, нормальный на обычной громкости — если вы любите такую музыку, а я нет, — но на полной громкости мне хочется уже умереть.
Я ничего не могу сделать, чтобы избежать шума, пока, в конце концов, он не становится похож на крик, и ноты не становятся частью меня, запертые как кричащие, мстительные призраки, в самых темных уголках моего разума.
Наконец, спустя, казалось бы, несколько дней, но, возможно, всего несколько часов, я чувствую теплые пальцы у своих ушей. Мои глаза распахиваются, и вижу проспекта, стоящего надо мной и подносящего один из наушников к уху, чтобы узнать, что я слушаю.
— Черт, — говорит он, качая головой. — Это дерьмо ужасно.
Слезы облегчения обжигают мои глаза, и я нетерпеливо моргаю, едва услышав его сквозь музыку, которая, кажется, все еще крутится в моей голове. Мне кажется, что она будет здесь всегда, и от этой мысли у меня сворачивает желудок.
— Спасибо, — тихо говорю я, и он улыбается в ответ.
— Я же говорил тебе, что я хороший парень, — шепчет он. — Хочешь что-нибудь поесть?