Белое, красное, чёрное (СИ)

— Лятиф-хан пока в невменяемом состоянии, — покачал головой Кабулов. — Вон сидит в той комнате, качается из стороны в сторону и кроме как стонов от него ничего не добьешься.
— Дайте мне знать, если что-то прояснится, — попросил Аполлинарий. — Меня интересует личность убитого мужчины и все, что с ним связано. Что вы намерены сделать с трупом?
Кабулов пожал плечами.
— Перевезем в морг, сделаем вскрытие. Все как обычно.
— Нельзя ли сделать вскрытие в Михайловской больнице? — спросил Аполлинарий.
— Да убийство банальное, ни отравления, ничего такого, все, в общем, ясно. Впрочем, как вам будет угодно. Отправим в Михайловскую.
— Да, и пожалуйста, до моего и Кефед-Ганзена прихода пусть ничего не трогают в одежде, содержимом карманов.
Кабулов почтительно взял под козырек.
— А что, сам Кефед-Ганзен будет заниматься расследованием?
— Да, да, — сказал очень серьезно Аполлинарий, зная, что имя Ника в Тифлисе уже обросло легендами, — дело может оказаться очень сложным.
Аполлинарий вышел на улицу. Толпа вокруг дома все увеличивалась, вопли и крики усиливались. В дом уже стали просачиваться родственники Лятиф-хана и Юлдуз-ханум и остановить нашествие было невозможно. По мусульманским обычаям похоронить Юлдуз-ханум нужно было до заката солнца. Это затрудняло следствие и оно, подумал Аполлинарий, будет незавершено, а преступление останется нераскрытым, как и многие другие подобные преступления.
Он заспешил обратно. Не успел он добраться до бань, как перед ним возник Гаспаронэ с очень озабоченным видом. Оглянувшись по сторонам, он произнес зловещим шепотом:
— Батоно Аполлинарий, нам надо зайти в одно место.
Аполлинарий внимательно посмотрел на него. Вид у Гаспаронэ был весьма заговорщицкий. «Интересно, что это он такое разнюхал», — подумал Аполлинарий.
— И куда ты хочешь, чтобы мы пошли? — спросил он.
— К бабушке Або, она это, джадосани, колдунья, гадалка. Ее все тут знают, ее зовут Зулейха, — деловито сообщил Гаспаронэ. — Я уже послал своего человека за Николаем Александровичем. Они скоро будут.
Гаспаронэ вовсю подражал и Нику, и Аполлинарию, и даже князю Вачнадзе.
Покачав головой, Аполлинарий с сомнением посмотрел на Гаспаронэ. Гаспаронэ чувствовал себя как рыба в воде в любой части города, — от аристократических Сололак до персидских кварталов. А об этой Зулейхе он уже слышал.
— Ты хочешь, чтобы она нам погадала? — спросил он, стараясь не улыбнуться..
— Нет, она ночью тут ходит и что-то видела, ну, она превращается в персидскую кошку по ночам и бродит здесь, так говорит Або, — без тени усмешки ответил Гаспаронэ. Выражение его лица при этом было столь серьезным, что заподозрить его в насмешке Аполлинарий не мог. К тому же он слышал, что к этой гадалке, к Зулейхе, ходит множество народа. И не только с Майдана и Сеидабада. Она пользуется большой популярностью у красоток из веселых заведений, расположенных в Ортачальских садах, таких, как «Эльдорадо», и даже у кое-кого из Сололак.
— Все подумают, что я привел к ней человека погадать, — объяснял Гаспаронэ, — а вы спросите ее, что вам надо. И еще, она спросит вас, не знаете ли вы немца Фридриха. А вы скажите, что слышали о нем в Германии. Вы же были в Германии?
— Что за Фридрих? — удивленно спросил Аполлинарий.
— Она у всех, у русских, у армян, у грузин спрашивает. Даже просила, чтобы Рашид, сын Мирзы Фатали, его в Брюсселе поискал. Она думает, что там все одна Германия.
— Подожди, Гаспаронэ, ты меня совсем запутал, — продолжал расспрашивать Аполлинарий, пока они взбирались куда-то совсем высоко по очень крутой улочке, упирающейся в скалу. Но Гаспаронэ махнул рукой и указал на последний дом на улочке за каменным невысоким забором. Калитка в стене была незаперта, к колдунье в дом накакой вор не полезет. Возле калитки со скучающим видом случайного прохожего, осматривающего достопримечательности, стоял Ник.
— Зулейха-ханум, это я, Гаспаронэ, — крикнул мальчик, приоткрыв калитку. — Я гостей привел!
Ответа не последовало, но Гаспаронэ счел это приглашением и повел Ника и Аполлинария через небольшой сад, густо заросший кустами со всевозможными сортами роз, тутовыми и гранатовыми деревьями, вглубь, где стоял небольшой аккуратный домик с азиатской плоской крышей. Дверь дома была распахнута, но в дверном проеме висела занавеска из камыша, закрывавшая внутренность дома от посторонних взглядов. Возле дома стоял мангал, на нем, видимо, не так давно готовили — от углей еще поднимался сизый дымок. Гаспаронэ уверенным движением раздвинул занавеску и ввел гостей в дом. Маленькие оконца почти не давали дневному свету проникнуть в комнату и там царила полутьма среди бела дня. Гаспаронэ поклонился невидимой ханум и выскочил из комнаты во двор.
 
— Салам, Зулейха-ханум, — сказал Аполлинарий, пытаясь среди восточной пестроты комнаты, ковров, паласов, множества подушек и круглых ковровых валиков-мутак разглядеть знаменитую гадалку.
— Садись, дорогой, — неожиданно приятный и мелодичный женский голос приглашал гостей сесть на низкую тахту. — Твой друг тоже пускай садится. Твой друг пранг, правда? Скажи, он случайно не знаком с Фридрихом?
«Господи, что это еще за Фридрих такой», — промелькнуло в голове у Ника, и только он собрался сказать, что с Фридрихом незнаком, как вдруг неожиданно для себя проговорил:
— Зулейха-ханум, расскажите о Фридрихе, может быть я и встречался с ним где-нибудь.
Глаза Аполлинария и Ника уже привыкли к полумраку комнаты. Теперь было очевидно, что ее яркая и довольно богатая обстановка полностью соответствовала положению гадалки, хорошо известной в Тифлисе, а может быть и дальше. Сама гадалка, довольна моложавая женщина, сидела на тахте, поджав под себя ноги, на богатом исфаханском ковре ярко синего цвета, вытканного затейливыми орнаментами, цветами и птицами. Таким же ярким было и ее одеяние — пышные юбки, шелковая сорочка, ярко-синий жакет с узкими рукавами, разрезанными от локтей и ниже. Вся одежда была расшита золотыми галунами, а грудь украшали несколько рядов коралловых и бирюзовых бус, нанизанных вперемежку с золотыми монетами. Волосы, темнорыжего цвета, вероятно, выкрашенные хной по персидскому обычаю, были прикрыты тонкой косынкой. На руках поблескивали браслеты.
Зулейха-ханум внимательно смотрела на Ника. Ему стало даже немножко не по себе от ее пристального взгляда.
— Ты пранг, — уверенно сказала она, — твои предки были богатыми и знаменитыми. Кто-то из них долго жил на Востоке. А твоя жена отсюда, из Тифлиса. Она тоже джадосани. Так ты хочешь, чтобы я рассказала про Фридриха? Я расскажу тебе, пранг.
Гадалка смотрела только на Ника, не обращая никакого внимания на Аполлинария, который постарался отодвинуться подальше и сделаться совсем незаметным, чтобы не спугнуть гадалку.
— Ты когда-нибудь слышал, как персидские поэты поют свои газели? Нет, конечно. А Фридрих слышал и любил их. Они собирались у моего родственника, Мирза-Шафи, тут неподалеку, на Майдане.
«Господи, ну да, конечно, Фридрих! Так она рассказывает про Фридриха Боденштедта и про Мирзу Шафи! Какой я осел, как я не сообразил, кто этот Фридрих!» — промелькнуло в голове у Ника.
Гадалка снова уставилась на Ника.
— А, так ты знаешь Фридриха! Тогда слушай дальше! Я никому это не рассказывала, тебе первому! И почему я это тебе рассказываю, сама не знаю! Так вот, когда я была совсем маленькой девочкой, моя бабушка учила меня танцам. Она мечтала, что я буду танцовщицей. А потом она поняла, что я от нее получила другой дар — я могу видеть прошедшее и будущее. И стала меня учить и этому. Наша семья жила в Гяндже, а потом мой дядя, Мирза-Шафи, перебрался в Тифлис. Очень был очень умный, знаменитый поэт, последователь поэта Джалаледдина Руми, и мы все поехали сюда. Когда мне было пятнадцать лет, я прибежала с поручением от бабушки как-то к дяде и увидела, что он сидит на тахте, в руках у него кяманча, и тут же какой-то пранг, с темнорыжими кудрями, курит наргиле, слушает дядю и что-то все время записывает. Какой он был, этот Фридрих! Совсем как птица, залетевшая из другого мира! Бедная девочка Зулейха потеряла голову и только и думала про рыжего Фридриха!» Безумье сердца моего — известный всем порок. Как грустно: на свече любви сгорел мой мотылек». Мы, персы, все немного поэты. Да, какая я была тогда, в пятнадцать лет! Удержать меня нельзя было! И я решила соблазнить Фридриха! Это было вечером, они оба, и Фридрих, и Мирза-Шафи были пьяны, пьяны от песен, от звуков кяманчи, от газелей, может быть и от вина. Мирза-Шафи пел: