Моя анимежизнь. Пенталогия (СИ)

Машина припарковалась около больницы – в нее отец возил меня чинить руку. Внизу нас уже ждал худощавый низенький японец в очках и костюме, представившийся менеджером госпиталя.
– Япония оплатила лечение двух русских детей, пострадавших в техногенной катастрофе под Уфой, – Выдал он то, что я меньше всего ожидал услышать, – С детьми приехали родители, их проживание оплачивал СССР. Мы поселили их в общежитии при госпитале. Три дня назад СССР прекратил поступление денег за их проживание. К сожалению, у нас нет средств на их содержание. Само собой, лечение детей продолжится – оно ведь полностью оплачено, но девочке всего четыре года, а мальчику – пять, поэтому им нужны родители. Руководство госпиталя не знает, как разрешить эту ситуацию – мы несколько раз звонили в посольство СССР, но там только кормят обещаниями. Они даже не прислали переводчика! – Приподнял он брови, – Поэтому мы и начали обзванивать местные школы в поисках учителя русского языка, но сейчас лето… – Он развел руками, – Но в Йохоку сказали, что ваш сын, Одзава‑сама, знает русский язык. Не мог бы он узнать у этих людей, могут ли они сами оплатить свое проживание?
Батя что‑то отвечал, но я пропустил это мимо ушей. Нигде раньше не слышал, чтобы советских детей отправляли лечиться в Японию. Но, раз они здесь, значит отправляли. И отправляют. Зато слышал историю, как какому‑то КГБшнику не выделили триста долларов на лечение ребенка, и в итоге он стал предателем. Нет, предательство никаким оправданием не перекроешь, но почерк Родины узнаю.
– Сын? – Окликнул меня батя, вернув в реальность.
– А? – Вздрогнул я, – Да, поговорю конечно.
Менеджер провел нас по коридору на второй этаж, где располагалось ожоговое отделение. Позвонил во входную деврь, нам открыли. Около одной из палат сидели двое – стройная симпатичная женщина лет двадцати пяти с бледным интеллигентным лицом, в чёрной юбке и бело‑зеленой блузке в горошек и хмурый мужик в рубахе в бело‑коричневую полоску с коротким рукавом лет сорока. У обоих на лице следы многодневного горя. Сглотнув ком, подошел к ним:
– Здравствуйте.
– Здравствуй, мальчик, – Не глядя на меня, машинально ответила женщина тусклым, безжизненным голосом. Поняв, что что‑то тут не так, удивленно посмотрела на меня.
– Меня зовут Иоши, знаю русский язык, меня попросили с вами поговорить, – Представился я, старательно «эл»‑кая.
– Наконец‑то! – Вздохнула женщина, – Приходил тут врач, пыталась с ним поговорить, но… – Она махнула рукой, – Меня Людой зовут, Людмила Леонидовна, – Представилась она, – А это Федор Петрович, – Кивнула она на безучастно глядящего в стену напротив мужика.
– Что у вас случилось? – Спросил я, усаживаясь на скамейке рядом.
– Дети у нас в начале июня обгорели в поезде. Мама с Танюшей в санаторий поехали, – Видимо, неверно поняв мой вопрос, начала она рассказывать, – Нам этот санаторий профсоюз каждый год дает, как чернобыльникам. Я часы в музыкальной школе взяла. Немного совсем – сольфеджио, историю музыки. А потом ещё и домбра подвернулась в доме культуры. Так я осталась, а мама с Танечкой поехали, – Зачастила женщина, пользуясь возможностью наконец‑то выговориться. На ее глазах показались слезы, она всхлипнула, и менеджер протянул ей салфеточку.
– Спасибо, – Поблагодарила она и продолжила: – А потом соседка прибегает с утра да говорит, что поезд загорелся. Миша с первого этажа на машине туда поедет. Так я в чем была, так в машину и села, – Она замолчала, вытирая слезы.
– Танечку потом в реанимации нашли, а маму в морге опознавали. Но вы не думайте, – Посмотрела она на меня с вымученной улыбкой, – Завод всё оплатил. И машину дал, и могилу на кладбище, и поминки организовал. А у Танечки попа вся обгорела, спина, ножки маленько, волосики на голове. Сюда, в Японию отправили. У нее сепсис начался, благо тут медицина хорошая, уже и не горит. Спит много, пьет, все хорошо будет, – Слабо улыбнулась она.
– А он вообще не говорит, – Кивнула она на соседа, – Сидит в комнате, как сыч, либо с сыном в палате. У него вся семья погибла, только вот сынок остался. Поехали на похороны, а он ремонт делал в квартире. Таким вот образом живым остался. А у сына там аж 70 % ожога. У моей 50, а у него аж 70! – Всхлипнула она, – Кто же знал, что такое случится?
 
– А мы сами из‑под Калинковичей, – Продолжила рассказывать женщина, – Это Гомельская область, Белоруссия, возле Польши. Муж строителем работал, дом был, хозяйство. А потом нас отселили – Стёпа мой чаэсник. Онкология два года назад случилась. Что‑то с кровью. Радиация, сами понимаете. В Боровлянах лежал. Очень быстро умер. Так мы с Танюшей к матери поехали. У нее в Уфе двухкомнатная квартира. Отчим‑то мой уже помер, так мы в одной комнате жили, мама в другой, а тут вон какая беда случилась.
– Какой ужас, – Не смог найти я ответа лучше, полностью раздавленный чудовищным рассказом.
– Чего уж теперь, – Всхлипнула она, – Лишь бы с детьми все хорошо было.
– Сын, ну что там? – Не выдержал батя.
– Знаешь, отец, наши семейные проблемы по сравнению с судьбой этих людей – ничто, – Ответил я.
– Мы здесь по просьбе уважаемого менеджера, – Напомнил батя о цели визита.
– Вот этот мужчина, – Показал я рукой на менеджера, – Зам главврача больницы. Он говорит, что посольство пару дней назад перестало платить за ваше проживание.
Федор Петрович сжал кулаки, но промолчал. Людмила же потускнела и безнадёжно прошептала:
– У нас совсем нет денег.
– Не волнуйтесь, сейчас все решим, – Как можно мягче ответил я и поднялся на ноги: – Бать, можно тебя на пару слов наедине?
Отведя отца подальше от менеджера, кратко объяснил ситуацию.
– Так что давай снимем им квартиру, – Подвел я итог.
– Зачем? – И, прежде чем я успел порваться и наорать на него за бессердечность, поясил: – Я свяжусь с благотворительным фондом «Хонды», они обо всем позаботятся. Телевидение подключим – и людям поможем, и "Хонде" реклама.
Меня немного передернуло от цинизма, но плевать! Вонючие посольские совсем мышей не ловят – ну нет денег, поставь пару раскладушек в посольстве, жалко три квадратных метра площади чтоли? Империя гниет и разлагается, но дипломатический скандал без внимания не оставит – полетят головы.
– Звони.
Оставив батю общаться с менеджером, вернулся к соотечественникам.
– Все в порядке, не переживайте, вон тот мужчина в очках, – Кивнул я на батю, – Мой отец. Он обо всем позаботится. Скоро приедут люди из благотворительного фонда и телевидение.
– Ой, а я даже не причесалась как следует! – Засуетилась Людмила.
– Да не дергайся ты, – Впервые подал голос Федор, – Что они тут решат? Сейчас домой отправят, а детей потом в гробах привезут!
– Да что ты такое говоришь? – Прикрыла рот ладошкой Людмила.
– То и говорю! Эти суки посольские банкеты с чёрной икрой закатывают, а как несколько недель проживания оплатить, на это у них денег нет. Ненавижу, – Сжал он кулаки.
– Да что ты такое говоришь? В гостях же. Веди себя прилично. Страдает он. Думаешь я не страдаю? Я поэтому и говорю столько, что молчать не могу. Половина тела обгорела у дочки. Кто её замуж потом возьмёт, будет бобылькой доживать. Да хоть бы и так, только бы жила! – Расплакалась она.
– Понимаю вас, Федор Петрович, пришел какой‑то школьник, и раз! – все в порядке. Давайте подождем, хорошо?
До ответа он не снизошел, опять замкнувшись в своём горе.
– Голодны? Давайте вон там подождем? – Предложил я, указав рукой на окно, за которым находился KFC.
– Ой, неудобно, – Попыталась отказаться Людмила.
– Неудобно голодными сидеть, – Аккуратно взял женщину за руку, поднялся и потянул за собой, – Пойдемте, пожалуйста, не обижайте.
Вздохнув, она слабо улыбнулась и встала со скамейки.
– Федя, пойдем, в самом деле, со вчерашнего дня ни крошки.
Федор Петрович не отреагировал.
– О сыне подумай! – Повысила голос Людмила, – Тебя не станет, кто у него останется? В детдом отправят.