Выходное пособие
14
Пять лет я проработала в одной и той же компании. Я делала ту же самую работу, хотя моя должность называлась теперь по-другому, а зарплата выросла.
Я вставала. Ехала утром на работу. Возвращалась вечером домой. Я следовала определенному распорядку. Я жила в Бушвике, в той же квартире-студии. Я все еще встречалась с Джонатаном, который по-прежнему жил в Гринпойнте. Мы по-прежнему смотрели кино на стене. Мы посмотрели «Манхэттен». Ту сцену, где герой Вуди Аллена, подавленный и покинутый, лежит на диване и перечисляет все то, ради чего еще стоит жить. Как то: Луи Армстронг. Груши и яблоки Сезанна. Шведское кино.
Утренний стаканчик кофе, купленный на улице около здания «Спектры». Прогулки летом со свежевымытой головой. Зефирное печенье — бисквит, усыпанный крошечными бело-розовыми зефирками. Кино с Джонатаном. Ночные разговоры.
Он привел меня в подвал, где жил. Это была комната с матрасом на полу. Посередине был водосток. Я осталась там на годы. Приходила и уходила. Мы смотрели фильмы Антониони, Хичкока, Альмодовара, а над головами у нас ходили по тротуару люди. Мы вставали ночью, прогуливались мимо магазинчиков, мимо фуцзяньских фабрик-кухонь, около которых непрерывно разгружались и загружались грузовики, а трубы дымили во имя производства пельменей и вонтонов. Когда у меня совсем не было денег в первое время в Нью-Йорке, я практически только ими и питалась по вечерам; а воду, в которой они варились, выпивала, как суп, чтобы было посытнее. Так делала и моя мама в Китае.
Нью-Йорк знает, как вас забыть.
— Послушай. Посмотри на меня. Мне надо тебе кое-что сказать.
Я перестала с ним видеться после той ночи. Я перестала с ним разговаривать. Я не поднимала трубку, когда он звонил, и не отвечала на его сообщения. Я не собиралась никуда с ним уезжать. Я хотела разойтись с ним, как в море корабли. Я освободилась от всего и полностью погрузилась в работу. Я вставала. Ехала утром на работу. Возвращалась вечером домой. Я следовала определенному распорядку.
На работе между тем дела шли своим чередом. Каким-то макаром гонконгскому отделению удалось найти другого поставщика для Библии с каменьями. Библии поставлялись с аметистами, опалами и розовым кварцем на серебряной цепочке. В преддверии рождественского сезона их упаковывали в коробки, коробки ставили на палеты, и все это грузили на корабль в гонконгском порту вместе с другими экспортными товарами. Когда груз был уже в море, этот поставщик камней тоже закрылся из-за пневмокониоза у рабочих.
Я просто делала свою работу.
Я вставала. Ехала утром на работу. Там первым делом читала новости. На Брайтон-Бич обнаружена стая мертвых чаек, запутавшихся в водорослях. Различные источники сообщают о непонятном аромате, который распространяется по Верхнему Вест-Сайду и Морнингсайд-Хайтсу, сладком и теплом, похожем на запах печенья с шоколадом. По мнению одного известного ресторанного критика, лучший суп с пельменями подают в крошечном заведении во Флашинге. Разразился скандал, когда всплыли фотографии, на которых видно, в каких антисанитарных условиях лепят пельмени. Возрастает число жертв лихорадки Шэнь. Сотрудник American Apparel утром обнаружил на ступеньках магазина компании в Вильямсбурге подкинутого младенца. Местный блог немедленно окрестил его Грудным Хипстером, и так появился очередной интернет-мем.
Все еще было лето. Я хотела тусоваться.
После работы я ходила по барам вместе с художественными девицами и клевала тапасы. Однажды вечером я оказалась в лофте Лейн в Сохо. Я стояла у окна с бокалом вина в руке, прижавшись лбом к прохладному стеклу. В тот вечер я всем подряд указывала на свой лоб.
— Потрогайте, — говорила я заплетающим языком, прислоняясь к барной стойке. — Я больна? У меня температура?
Я хотела, чтобы все они согласно подтвердили, что я действительно больна, что я должна была сегодня остаться дома. Потому что я чувствовала себя нездоровой, не в своей тарелке, меня тошнило. Но все они надо мной смеялись.
— Ты в полном порядке, — заверил меня один тип. Миллион рук дотрагивался сегодня до моего лба, так что теперь это была самая грязная, самая бактериальная часть меня.
Теперь в лофте у Лейн должна была собраться какая-то компания; мелкие подарки для гостей уже были закуплены, и мы, похоже, собирались зажигать. У меня за спиной Лейн и Блайз нацепили респираторы и отпускали шуточки насчет «эпидемической моды». Что бы это ни значило, они истерически хихикали. Я еще не так много выпила за этот вечер, но звуки уже начинали сливаться вместе. Никому не известный хип-хоп из колонок; вода, журчащая в настольном фэншуйном фонтанчике в углу; звяканье ключей где-то вдалеке.
Внизу на улице одинокое такси пробиралось по булыжной мостовой, включив дальний свет.
Я раньше никогда не бывала в квартире Лейн, на пятом этаже лофтового комплекса. Утешало нас только то, что Лейн была из богатых — ее папа занимался элитной недвижимостью в Майами или чем-то в этом роде, — так что у нее вдобавок к зарплате от «Спектры» был еще и трастовый фонд. Мы переходили из комнаты в комнату, а Лейн щелкала выключателями и демонстрировала нам неоштукатуренную кирпичную кладку и мебель середины века, прекрасную в своей непосредственности, плакаты с голыми девками, мраморные столешницы и хромированные светильники. С изрядной долей гордости Лейн сообщила, что живет совсем рядом с домом, где умер Хит Леджер. В гостиной с высоким потолком стояли имсовские кресла и лежал белый ворсистый ковер, на котором был разбросан наполнитель для кошачьего туалета, хотя кошки нигде не было видно.
— Сьюки! — звала Лейн время от времени. — Сьюки! — Затем она поворачивалась к нам и объясняла: — Она очень застенчивая. Поэтому я зову ее Куксьюки.
— Сьюки! — позвала я, разражаясь хихиканьем. Мне показалось, что я слышу кошку, какой-то металлический звук, как позвякивание кошачьего колокольчика.
Мне нужно было где-то быть. Я не могла оставаться одна. Весь день на мой сотовый сыпались эсэмэски от Джонатана, которые он с трудом набирал на своем старом телефоне. Я не читала их, но если бы пришла домой, то не торопясь бы их прочла, обдумала все и перезвонила ему. И он бы пришел ко мне, а в худшем случае — я бы спустилась к нему по ступенькам в подвал, и все повторилось бы снова и снова. Мы не первый раз расставались, но в этот раз я чувствовала, что навсегда.
Лейн и Блайз сняли респираторы. Блайз сказала:
— Давай просто ей скажем?
Я обернулась:
— Скажете что?
— Не волнуйся, это хорошие новости, — отозвалась Лейн.
Блайз открыла еще одну бутылку вина и отвела взгляд:
— У нас открывается новая вакансия. В художественном отделе.
— Хорошо, — кивнула я и послушно выпила вина.
— Старший координатор производства, — добавила Лейн. — Они объявят об этом на следующей неделе. Мы подумали, что тебя это заинтересует.
Тут опять вступила Блайз:
— Это, в сущности, то же самое, что ты сейчас делаешь, но про искусство. И мы знаем, что тебе надоело работать с Библиями. — Она осеклась. — Я имею в виду, а кому бы не надоело?
— Ух ты, — сказала я, сглатывая. — Восхитительно.
— Так ты бы подала заявку, — подстрекала Блайз.
Лейн со значением мне улыбнулась.
— Во всяком случае, в художественном отделе ты будешь работать с интересными проектами. Это не то, что Библии, где ты делаешь, по сути дела, одно и то же раз за разом.
Ей пришло сообщение.
— Делила едет к нам, — объявила она.
Внезапно я поняла, зачем Блайз меня пригласила. Они меня испытывали, проверяли, буду ли я полезным пополнением их клики. Я посмотрела на себя. Мой офисный костюм смотрелся блекло на фоне их глянцевых платьев в облипку.
— Если попадешь к нам, — начала Блайз, — сначала мы поручим тебе переиздания, пока не освоишься. Имею в виду, я думаю, тебе эта работа отлично подойдет.
— Да, — я отпила из бокала. Вино отдавало кровью. Я хотела сказать им, что они совершили большую ошибку. Я не была похожа на них. Я не хотела того, чего хотели они, и они должны это понять. Они должны понять, что я другая, должны почувствовать мои неизмеримые, мать их, глубины. Но все эти построения опровергались тем простым фактом, что я очень хотела работать в художественном отделе. Я хотела быть художественной девицей.