Звезды сделаны из нас

— Что-то вроде того.
— Если бы я тебя не знал, подумал, что ты из тех динозавров, что относят себя к субкультурам.
— По-твоему, я должна слушать готику или блэк металл, жить на кладбище и откусывать головы летучим мышам? — я ржу. — Не-а. Мама с детства прививала нам с Алиной хороший вкус: включала мировые хиты разных эпох и жанров, я люблю их всей душой, но сейчас саундтреком к моей реальности частенько служит современный андеграунд.
— Кинь несколько треков, — просит Глеб.
Подумав, кидаю ему песни Джима Моррисона, Йена Кертиса и небольшую подборку из наших: то, что перед сном слушаю в наушниках.
— Тебе повезло. Потому что у меня по части музыки всё гораздо веселее. Я тебе не рассказывал, что у меня мама музыкальный работник в детском саду? А это знаешь, что значит? Что саундтрек к моей реальности — нескончаемые "Пусть бегут неуклюже" и "От улыбки станет всем светлей".
— А я думала, вы псалмы слушаете или что там ещё у вас.... Грегорианцы?
Он смеётся.
— Лично я предпочитаю злой рэп. Это там, где куча чернухи и мата. Потому что только так можно избавиться от ощущения, что восемнадцатый год сижу в детском саду.
— О, да! Уж это-то я понимаю. Потому что у меня дома переизбыток милоты. Скоро начну блевать радугой. В семье нет мужчин, но кто-то же должен защищать дражайших родственниц, раскрывать им глаза на суровую правду жизни и спускать с небес на землю.
— И как? Помогает?
— Не то что бы очень. Алина, например, слушает то, что сейчас в тренде, но я каждый раз выхожу из себя: чего, блин?..
— Если хочешь её шокировать, включи Тони Раута. Я с его помощью с дачными соседями воевал. Они болгарку заводят в восемь утра, а я им весь оставшийся день: "Танцы на костях".
— Присылай. Я заценю.
— Сомневаюсь, что тебе понравится.
— Почему это?
Он тянет с ответом.
— Там довольно грубо и не для девчонок.
— Брось, меня можно напугать только Бузовой или "Солнцем Монако".
— Да ты, я смотрю, разбираешься...
— Разбираюсь, но это одно из тех бесполезных знаний, вроде тригонометрических функций или второго закона термодинамики. Никакого практического применения в повседневности, даже не с кем обсудить. С мамой только, но и она застряла в своём времени. Говорит: рок-н-ролл мёртв.
— Классная у тебя мама.
— Мама... идеальная. Она настолько хороша, что я не могу посвящать ее в свои беды. Не имею права жаловаться и гордо несу свою боль в себе. Пусть лучше списывает все на мой хреновый характер и переходный возраст. И, кстати, я не сопротивляюсь Орловой в полную силу, потому что визиты к директору подкашивают маму.
— Да ты прям мою историю рассказываешь!
Всхлипываю от удивительного ощущения, что мы качаемся на одной волне, глотаю чай и улыбаюсь:
— Когда у тебя день рождения?
— Четырнадцатого марта. А у тебя?
— Тоже в марте. Только восьмого, прикинь.
— Круто, на тебе можно экономить.
— А ты, значит, расчётливый?
— Нет, но это первое, что приходит в голову.
— Мне нужно быть с тобой осторожнее. Говорят, что у рыб есть опасность стать жертвой манипуляторов.
— Это ты про гороскоп?
— Угу.
— В гороскопы я не верю, но раз я тоже рыбы, то интересно, кто из нас жертва, а кто манипулятор?
Мне смешно. Мы вроде и подкалываем немного друг друга, но это добрые шутки.
— Кстати, ты знаешь легенду про звёздных рыб?
В дверь стучится вернувшаяся с работы мама, и я без предупреждения отключаюсь: не хочу, чтобы он наблюдал, как я выпроваживаю из комнаты семейную делегацию. А когда возвращаюсь, Глеб вдохновенно рассказывает историю любви дочери морского бога Галатеи и простого парня Акида, которые, спасаясь от обезумевшего от любви циклопа к Галатее, бросились в море.
— Только прежде, чем превратиться в рыб, они связались длинной и широкой лентой. А боги перенесшие их на небо, как напоминание о неразрывной силе любви, так и оставили их связанными, чтобы они никогда не потерялись в огромном космосе.
Внимательно слушаю, и стены, окно, шторы и предметы мебели качаются и уплывают — с каждым его словом я окончательно и бесповоротно влюбляюсь. За пазуху прокрадывается легкая паника.
 
— Ха-ха, очень романтично. Да ты, похоже, и не святоша вовсе, — нервно отшучиваюсь, с кровью отковыривая заусенец.
— Неожиданное заявление, — удивляется он. — С чего вдруг такой вывод?
— Эта твоя история... Ты нарочно её рассказал, чтобы я растаяла.
— И в мыслях не было! — он делает паузу. — А ты растаяла?
— Нет, потому что со мной такое не работает.
— Ладно. А что работает?
— Пустые разговоры — это ни о чём, потому что человек складывается не из слов, а из поступков.
— Возможно, ты недооцениваешь силу слов?
— Всё я правильно оцениваю. В моей жизни слишком часто говорится то, что не соответствует действительности.
— Может, тебе просто так кажется?
— Не кажется. Взять хотя бы тебя. Сначала ты заявляешь, что не веришь в гороскопы, а потом ждёшь, что я поверю, будто история моего созвездия — это история любви.
— Но я ведь сказал только, что не верю в гороскопы.
— Типа в любовь ты веришь?
— В любовь верю, — отвечает он запросто, не задумываясь. — А ты?
Мне окончательно нехорошо. Такое чувство, словно Глеб меня припёр к стенке и требует сдаться.
— Извини, я скоро вернусь, — торопливо отключаюсь и пытаюсь взять себя в руки.
Это всего лишь интернет, а в интернете всё не по-настоящему. По-настоящему — это Артём, а задыхаться от волнения, глядя в экран — глупее не придумаешь. Но мне почему-то представляются эти дурацкие рыбы, связанные лентой и то, как они вместе плывут по океану, а потом поднимаются на небо и превращаются в звёзды. Чёрт, терпеть не могу всю эту сказочную романтику, но всё равно шмыгаю носом и как дура утираю слёзы.
  
Глава 21. Глеб
 
На первый урок я опаздываю нарочно. Физичка снисходительно разрешает мне войти (она всегда всех пускает) и по классу проносится вздох удивления. Иду, не торопясь, в самый конец на своё обычное место. Длится это от силы секунд двадцать, но этого вполне достаточно, чтобы они меня рассмотрели. Моя парта свободна.
С грохотом бросаю на неё рюкзак и шумно сажусь.
— Это что за представление, Филатов? — физичка тоже оценила моё дефиле. — Мало того, что сам опоздал, ещё и других отвлекаешь! На следующем уроке контрольная, ты её что за всех решать будешь?
Ответа ей не требуется, и она, возвратившись к своему объяснению, продолжает строчить на доске формулы. Я же медленно расстёгиваю рюкзак и с вызовом отвечаю на обращённые в мою сторону взгляды. Ну, а чего они, собственно, хотели? Каждое действие рождает противодействие. Третий закон Ньютона. Надо учить!
Гальский тихо соскальзывает со своего стула и на полусогнутых перебирается ко мне. Подсаживается рядом и придирчиво оглядывает. Его маленькие цепкие глазки останавливаются на каждой детали моего нового прикида.
— Ты чего это так вырядился? — с подозрением шепчет он.
— Как так? — изображаю удивление.
— Да вот, не пойму. То ли ты на рок-концерт собрался, то ли на Чёрную мессу.
— Чёрная месса, к твоему сведению, сатанинский обряд, а на мне крест. Не заметил?
Гальский тянет руку к кресту, но я резко откидываю её от себя.
— Тогда что это значит? — продолжает недоумевать он.
— Это значит второе пришествие, — говорю я негромко, но отчётливо, чтобы было слышно всем. — Знаешь о таком?
Гальский растеряно пожимает плечами.
— Ничего. Скоро узнаешь.
Как и любой шкурник он отлично оценивает расстановку сил.
— Ты только не подумай, я, разумеется, на твоей стороне, но то, что ты всё это затеял после смерти Макарова, выглядит так себе.
— А мне пофиг, — небрежно бросаю я. — Главное — результат.
— А какой должен быть результат? — лицо Гальского превращается в смайлик с любопытной рожицей.