Клуб Мертвых

Герцог де Белен, португалец, долго жил в Южной Америке и владел громадным состоянием. Несколько лет тому назад он приехал удивлять Париж своей роскошью и расточительностью.
Некоторое время спустя по неизвестным причинам герцог де Белен оставил свой великолепный дом в предместье Сент-Оноре, чтобы занять два этажа в доме на улице Сены, который он купил по случаю и превратил в поистине княжеское жилище.
Мало-помалу, по окончании срока контрактов, герцог занял весь дом, и Марсиаль еще оставался в нем до сих пор только благодаря особенному расположению швейцара.
Произнеся этот банальный комплимент госпоже де Сильвереаль, герцог поспешно повернулся к Люси.
— Разве мы не будем иметь удовольствия видеть мадам де Фаверей? — спросил он.
— Моя мать нездорова, герцог.
— Я должна была употребить все старания, чтобы уговорить Люси ехать, — сказала баронесса.
— Смею ли я надеяться, — сказал де Белен с улыбкой, открывшей его белые и острые зубы, — что мадемуазель не будет раскаиваться?
Люси молча поклонилась.
Но внимательный наблюдатель заметил бы, что она слегка побледнела.
Люси де Фаверей, одетая в белое платье с голубыми цветами, являла собой настоящее олицетворение грации и красоты.
Когда де Белен замолчал, она оперлась на руку баронессы де Сильвереаль, как бы ища у нее поддержки.
— Моя сестра, мадам де Фаверей, мало выезжает в свет, — сказала баронесса, — поэтому вполне естественно, что Люси не особенно любит развлечения, в которых ее мать не принимает участия.
Де Белен поклонился. Он провел дам в наиболее оживленный зал и, усадив их, уже хотел продолжить разговор, который, казалось, не доставлял им особенного удовольствия, как вдруг к ним подошел один из гостей.
— Что это, герцог, — произнес пришедший резким и неприятным голосом, — вы, кажется, забываете своих гостей из-за моей жены?…
Де Белен взглянул на него с улыбкой.
— Любезный Сильвереаль, будьте ко мне снисходительны, — ответил он, — мадемуазель Люси слишком прекрасна, чтобы даже самые нетерпеливые не простили мне, что я забылся возле нее на несколько минут.
При этом комплименте, почти грубом по своей прямоте, Люси невольно вздрогнула и закрыла лицо веером.
— Что это, де Белен, неужели вы всегда будете так вести себя? — холодно произнесла баронесса.
— Ну вот, я, кажется, снова сделал глупость! Что делать? Я так долго жил вдали от цивилизации…
В эту минуту доложили о приезде новых гостей, и любезный герцог поневоле должен был оторваться от созерцания своей красавицы-гостьи.
Де Сильвереаль подошел к жене и наклонился к ее уху.
— Ради Бога, — сказал он, стараясь смягчить свой грубый голос, — извините моего друга. Де Белен немного порывист…
Мадам де Сильвереаль полуобернулась к мужу.
— Скажите лучше, что у него нет ни капли благовоспитанности, — перебила она.
— Сударыня!… — гневно бросил де Сильвереаль.
— Извините! Но я просила бы вас не повышать здесь голос. Вы приказали мне приехать — я приехала, вы велели привезти сюда Люси — я исполнила и это, но не требуйте от меня ничего более!
Барон открыл рот, чтобы возразить.
Затем он перевел взгляд на Люси и пожал плечами.
Не сказав ни слова, он скрылся в толпе гостей.
— Боже мой, — прошептала Люси на ухо тетке, — что здесь происходит и зачем я приехала?…
— Что ты хочешь сказать, дитя мое? — с удивлением спросила мадам де Сильвереаль. — Неужели тебя могли испугать несколько слов неловкой любезности?
— Разве вы не видели, какой взгляд бросил на меня барон? Право, можно было подумать, что он угрожает мне.
Мадам де Сильвереаль ответила не сразу.
— Выслушай меня, дитя мое, — сказала она наконец, — и не беспокойся. Пока я жива, с тобой не может случиться никакого несчастья…
— Но эти слова еще больше пугают меня. Значит, нам действительно угрожает опасность?
— Молчи, — сказала баронесса, — ради Бога не спрашивай меня ни о чем, а в особенности здесь.
Потом она взяла Люси за руку.
— Умоляю тебя, забудь эту нелепую сцену, забудь слова, которые я сейчас сказала. Ты молода… Жизнь сулит тебе много радости. Не тревожься ни о чем. Мы же на балу… Посмотри, тебя собираются приглашать на танец! Соглашайся, будь весела и беззаботна, как это положено в шестнадцать лет.
 
— И вы даете мне слово, что я могу без боязни…
— Клянусь тебе! Твои глаза уже блестят, дорогое дитя. Я сама в молодости прогнала бы всякое беспокойство, если бы речь зашла о танцах… Поступай так же.
В эту минуту к Люси подошел молодой человек и поклонился, приглашая на танец.
Девушка еще раз взглянула на тетку. Та улыбнулась и наклонила голову в знак согласия.
Люси взяла своего кавалера под руку.
Едва они успели отойти, как к баронессе де Сильвереаль подошел мужчина лет сорока, необыкновенно изящный и элегантный.
— Баронесса, — быстро прошептал он, — я должен поговорить с вами.
Мадам де Сильвереаль сейчас же встала и оперлась на предложенную ей руку.
Баронесса де Сильвереаль была в том возрасте, когда женщина действительно красивая, достигает своего полного расцвета. Высокого роста, отлично сложенная, она носила с истинно королевской непринужденностью свой костюм из черного бархата. Ее белые полные плечи казались деталью античной статуи, и, глядя на ее строгий профиль, невольно думалось, что это совершенное создание — статуя, сошедшая со своего пьедестала.
Что же касается того, кто так настойчиво просил минуты разговора у одной из цариц бала, то, как мы уже сказали, это был человек лет сорока, но, в то же время, его возраст трудно было бы определить с точностью.
Арман де Бернэ сочетал в себе природную красоту с изяществом, приобретаемым воспитанием. Его черные глаза сверкали умом и твердостью, а руки, которые без преувеличения можно было бы назвать артистическими, обладали одновременно редкой утонченностью и столь же редкой силой. Но более всего поражало его лицо, дышавшее разумом и благородством.
Говорили, что Арман де Бернэ проводит все свое время в лаборатории и что химия обязана ему не одним важным открытием.
Хотя его визит почитался за честь в самых аристократических салонах, тем не менее он очень редко отрывался от своих занятий, и это затворничество создавало ему почти фантастическую репутацию. Говорили, что он выходит из своего убежища только для того, чтобы применить в обществе свое знание магии. И странное дело, уже много раз его присутствие, казалось, совпадало с какой-нибудь из катастроф, которые время от времени обрушиваются на высшее парижское общество.
Таков был человек, ведущий под руку баронессу де Сильвереаль.
Они медленно подвигались, он — погруженный в какие-то тайные мысли, она — немного бледная, но все-таки высоко держа голову, гордясь обществом человека, с которым шла.
Они вошли в оранжерею.
В эту минуту она была пуста.
Де Бернэ подвинул баронессе кресло и сел сам. Некоторое время оба молчали.
— Баронесса, — начал он дрогнувшим голосом, — я умоляю вас простить меня, что на несколько минут лишаю вас удовольствий этого праздника.
Она подняла голову и взглянула на него.
— Зачем вы говорите со мной таким образом? Разве вы забыли те слова, которыми мы некогда обменялись?
— Нет, я не забыл их.
Он провел рукой по лбу.
—Это был страшный день… Вы, которую я так любил, которой я пожертвовал всю мою жизнь, вы связали свою судьбу с другим…
— Увы! Вы знаете… это был мой долг… Я повиновалась отцу.
— Да, я это знаю, — с печальной улыбкой отвечал Арман. — Матильда Мовилье должна была служить подножкой для графа Мовилье, пэра Франции… и она не имела права сопротивляться.
— Друг мой, — сказала Матильда, понижая голос, — есть люди, над которыми, кажется, тяготеет проклятие. Я много страдала… но что значат мои страдания в сравнении с теми, которые выпали на долю моей бедной сестры?
— Мария… Да, вы настолько доверяли мне, что рассказали все ужасные подробности этой драмы… Но на каких весах можно взвесить страдание? Когда из моего сердца была вырвана всякая надежда, когда я понял, что не имею права любить ту, которая, тем не менее, была для меня всем, тогда я сказал вам: «Матильда, судьба разлучает нас, но в тот день, когда вам будет угрожать опасность, я буду рядом, чтобы защитить вас, чтобы пожертвовать жизнью, чтобы избавить вас от любой напасти!»