Холопы

– Да недалече, на Дальнем Караташе, может, знашь? – буднично назвала она самое странное и жуткое место в округе.
Макута чуть не споткнулся на ровном месте. Час от часу не легче! «Черная гора», «Шайтан-клык», «Чертов палец», «Тот свет», «Заимка ворона» и еще с десяток таких же сумрачных топонимов обозначали одно и то же место. Находилось оно в двух днях конного перехода, представляя собой угрюмую одинокую скалу на высокогорном плато, каменистую и начисто лишенную растительности внизу, с густо поросшей вершиной, к которой вела одна-единственная тропа, более похожая на вырубленную в горе лестницу. Никто не видел человека, который бы отважился подняться туда без особой нужды, даже искатели дикоросов и старины к этой угрюмости и близко не совались.
Бывают такие места, где не только путнику, но и неразумной скотине страшно. Ржанет коняшка, застрижет ушами, недобрым нальется глаз, и тогда уж держи крепче поводья, не то в мгновение ока очутишься на каменистой земле и, если даже повезет не попасть под копыта, скакуна своего искать будешь долго, если вообще сыщешь.
К таким недобрым уголкам и относилась местность, названная теткой. По преданиям, на той горе жили ведьмы, и только самые отчаянные бабы отваживались подняться метров на триста по тропе и оставить на широком плоском камне свои подношения с написанной на бумажке просьбой о помощи. На третий день полагалось вернуться за ответом. Иногда и еда, и записка так и оставались нетронутыми, но в большинстве случаев просителя ожидал ответ в виде бутылки с водой, узелка с солью, пучками каких-то странных кореньев и трав, баночки с вязким зельем или незатейливого, обычного на вид камешка. Самые смелые охотницы, а таких всегда бывало больше, чем мужиков, обуреваемые жаждой узнать свое или чье-то будущее, а то и желавшие извести кого-то со свету, отваживались на полное безрассудство – оставались ночевать в просторной сухой пещере, что располагалась метров на сорок выше стола для подношений. Идти на ночевку полагалось голяком, в одном свободном, без всяких железных застежек, специально сшитом для этого костяной иглой балахоне. Зимой подобную одежду полагалось надевать в самой пещере, где почти всегда тлел сооруженный справа от входа очаг. Ночью в пещеру спускалась одна из ведьм, но никто вам доподлинно не скажет, человек ли это, дух в людском обличии или просто призрак. Да и вообще, о визитах на «Чертов палец» даже самые большие смельчаки помалкивали, так что Макуте было отчего призадуматься.
– Тетка, так ты что ж, одна из насельниц Чертовой горы? – после продолжительного молчания выдавил из себя атаман, продолжая украдкой коситься на родственницу.
– Много ты, гляжу, в чертях разбираешься! – обиженно возразила старуха, остановилась и, не мигая, уставилась на постаревшего племянника, потуже затянув узелок платка под подбородком. – Для вас что непонятно, все – черт! Вы ж только свой страх Богом и почитаете. Чего боитесь, тому и молитесь! А вот в нашем дому отродясь никаких чертей не было, потому как мы Богу угодны. Только от ваших богов наш шибко отличается! Я тебе боле скажу, мот, ваши-то боги чертями-то и являются, и это вы – поганцы языческие, а мы как раз в истинной вере пребываем. Так-то! – Тетка замолкла и, довольная собой, зашагала дальше.
– Да погоди ты, старая, за тобой не угонишься! Давай вот присядем, – смахивая несуществующие соринки с отполированного вешними паводками полутораобхватного бревна, предложил Макута. – Ты мне по-родственному кое-чего разъясни. Ты же старейшая в нашем роде.
– Нешто тебе, лихому атаману, бабьи мозги понадобились? – явно польщенная, бочком присаживаясь, буркнула старожилка. – Да знаю я, чего ты у меня выведывать начнешь...
– Ты мне наперво, мать, ответь, с чего это ты в такенную даль к водопаду приперлась, видать, ежели пешью, дня три топала?
– Через горы напрямки, да по пещерным лазам оно и в день управиться можно. А что делала? Так вестимо что – за водой пришла, как раз последний бурдюк наполнять и шла, когда твой мордворот мне путь-то застил. Сосудину в куст насилу успела сунуть, остальное сам видел.
 
– Не далече ли за водицей ходить? Ежели мне память не отшибло, у вас там с горы ручей скатывается. Студеный такой, ажник зубы ломить!
– Скатываться-то скатывается, а для нашего дела вода та негожа. Похлебку какую сварить, отвар запарить на ней можно, а настоящие леки из ней не выйдуть, и для прорицаниев негожа.
– Чем же эта вода от той отличается? – гнул свое бей. – Я и ту и другую пробовал, большой разницы не узрел. А здеся, – он махнул на шумящий справа водопад, – и вовсе все детство пробарахтался, как поросенок.
– С виду да на вкус всяка водица подобна, – с нотками учительства отвечала тетка, – а незримо-то большое между ними различье, така вода только в этом месте и боле нигде. Так что хошь не хошь, а таскать приходится...
– А это не оттого, что тут вход в Шамбалу? – как ему казалось, совершенно спокойно перебил тетку атаман.
– Может и оттого, – в тон ему отозвалась тетка. – Только она вскорости вновь сокроется, сторона эта заповедна...
– Кто?
– Дыра живая, что в Беловодье ведет. Недолго уж осталось, око туманиться зачало, прожилки пошли, скоро совсем посереет, – грустно, как непреложный факт констатировала старушка. – Когда вновь отопрется, одна Белуха и знает!
Малюта слушал чуть ли не с открытым ртом. Слушал и ушам своим не верил.
– А отчего она вскрылась, эта дыра? И главное, когда это сталось?
– Давно, может, уже с год. Да не всякому она открытой-то видится. Можешь рядом днями ходить и ничего не узришь. Тут боле на внутренний взор надо полагаться. Стары и знающи люди сказывают, может, раз в сто лет облегчаются входы в тайные лазы, и послы от Неведомых к нам извергаются, глядять, значит, как мир живет: лучшей ли, хужей мы сделались, приспело ли время открыться для ученичества нашего...
– А кто же это в подземельях живет и пошто от людей и света Божьего хоронится?
– То тайна велика, никто ее не знат. А пещоры, оне что? Оне токмо входы, а лазы куда ведут – неведомо. Никто там не был, а кто и был, до конца все одно не добредал. Одно те скажу – свет там и благодать, по себе знаю. Да что я с тобой сижу-то, – всплеснула руками старушка, – ровно балаболка кака! Пошли, чаем городским напоишь, да и восвояси мне надобно. – Бабка прытко поднялась, но потом, будто что-то вспомнив, присела обратно. – Ты про чо меня спросить-то хотел?
– Да ответила ты на мой вопрос, – задумчиво потирая небритый подбородок, отозвался атаман. – А когда она совсем затворится, знашь?
– По всему выходит, в нонешнюю ночь, – перебирая пальцы, словно что-то подсчитывая, ответила тетка.
– Ну, коли ныне, то, пожалуй, они и не успеют, – больше для себя, чем для спутницы, произнес Макута. – А вот скажи, коли входы исчезнут, можно ли их будет силой пробить?
– Ты чего это, голубь, замыслил? – с опаской глянув на сродника, насторожилась старуха.
– Ничего, мать, плохого. – И бей рассказал тетке все, что знал о грозящей тайному миру опасности.
 
24.
Все произошло быстро и неожиданно. Они, как и в прошлый раз, самозабвенно целовались, упав в высокую траву. Земля кружилась в нестерпимом блеске солнца, жужжании пчел и тяжелом запахе примятых трав. Неясная и зовущая истома разлилась по телу девушки. Что-то должно было с ней произойти, и она не сопротивлялась. Реальный мир потерял свои очертания, Маша зажмурилась, ей казалось, она проваливается в какое-то сладостное беспамятство. Очнулась она от своего не то стона, не то крика и каких-то совершенно необычных ощущений. Енох еще продолжал глупо двигаться, громко дыша широко открытым ртом, и только сейчас девушка почувствовала, какой он тяжелый и сильный.
Потом они плескались в ручье и долго грелись на плоских, раскаленных как сковородки камнях. Ей не хотелось ни о чем думать, просто было хорошо. Она стала женщиной, и что-то новое, доселе неведомое родилось в ней, она еще не понимала что, и с любопытством прислушивалась к своему новому состоянию. Рядом лежал мужчина, ее мужчина, большой, сильный и какой-то весь лохматый, не человек даже, а некий пришелец с далекой и незнакомой планеты. Маше до нестерпимости хотелось юркой ящеркой подползти к нему и бессовестно изучать, трогать, пробовать этот новый, невесть откуда свалившийся на нее мир. Однако стоило только на несколько сантиметров подвинуться в сторону Еноха, как дремлющие в них разнополярные магниты оживали с силой, равной молодости и безрассудству, и вновь спрессовывали их тела в единое целое.