Истории замка Айюэбао

У Шаюань хмыкнул:
— А потом?
— Она обессмертилась. — Старый Сом развёл в стороны свои большие ладони.
— Что значит «обессмертилась»? — Оу Толань чуть подалась вперёд.
— То есть стала бессмертной. Вторая Барышня теперь небожительница и покровительница жителей побережья. У неё всё такой же нрав, она искореняет жестокость и оберегает мир, а кто осмелится обидеть наших, на того она с небес насылает заклятье, тут-то ему и конец, — торжественно подытожил Старый Сом.
Чуньюй Баоцэ ощутил, как кожу головы покалывает от ужаса.
У Шаюань кивнул:
— Верно, Вторая Барышня всегда была нашей защитницей и незаметно оберегает нас…
Втянув уголки губ, Старый Сом огляделся вокруг и тихим спокойным голосом сказал:
— Есть люди, которым за последние годы довелось увидеть Вторую Барышню! Она носит всё те же просторные синие штаны; как пронесётся в них над побережьем, так всю округу застилает густой туман…
Оу Толань потянулась:
— Прекрасная история. Она гораздо занимательнее тех, что попадались мне раньше. Я вам очень за неё признательна.
В комнате стало тихо; все молчали. Тогда Чуньюй Баоцэ хлопнул Старого Сома по плечу и напомнил про своё обещание заплатить ему за сегодняшнюю историю. Ещё немного помешкав, Старый Сом пошёл домой. Чуньюй Баоцэ предложил остальным прогуляться по берегу, и они втроём вышли из дома.
Небо было усыпано ярчайшими огнями! Даже свет луны не в силах был затмить блеск звёзд, мириады которых друг за другом вспыхивали в глубинах ночного покрова. Оу Толань подняла голову и взглянула на небо:
— Ни в каком другом месте ночь не сравнится по своей красоте с ночью в Цзитаньцзяо!
— Здесь и впрямь чудесно, — подхватил У Шаюань.
Чуньюй Баоцэ, думавший в этот момент о другом, поддакнул. Их шаги гулко отдавались на булыжной мостовой, спугнув нескольких кошек. Волны ласково накатывали на песчаный берег; капли серебристого света рядами набегали на отмель и потихоньку откатывались назад. Издалека доносилось хлопанье крыльев морских птиц, а ещё дальше раздавался одинокий крик. Утёс гнетущей мрачной глыбой нависал над морем.
Все трое молчали. У Шаюань поднял с земли голыш и, изогнувшись, запулил его в море, наблюдая, как он скачет в лунных лучах по водной поверхности, поднимая вокруг себя брызги. Чуньюй Баоцэ, всё ещё под глубоким впечатлением от услышанной истории, сказал:
— Раз мы гуляем ночью, быть может, встретим Вторую Барышню.
Оу Толань кивнула:
— Возможно.
— Как жаль, что она до сих пор одна… — не без сожаления вздохнул У Шаюань.
Чуньюй Баоцэ откликнулся:
— По-моему, это справедливо. Истинная красота должна принадлежать всем.
5
В заплечной сумке у Чуньюй Баоцэ лежал томик стихов, и всякий раз, листая его, он погружался в мир грёз. Он верил в то, что поэзия — самый волшебный и загадочный жанр литературы, который, однако, легко может наскучить. Эти фразы — то ли искренние, то ли фальшивые — для беспомощного, растерянного влюблённого звучат лицемерно. То ли говорят о чём-то, то ли нет, одному небу известно. Язык — от лукавого, от доброго беса, который всегда проникает глубоко в душу. Он много раз порывался написать нечто подобное, но в конце концов оставил эти попытки. Он стал искать причину и пришёл к выводу, что она кроется в детстве, а именно — в том, что, когда Ли Инь был рядом, он не научил его писать стихи. Какая жалость! Видите ли, бывают в жизни такие вещи, которые невозможно выразить иначе как в стихах. И это не только любовь, но также и смертельное горе, которое сковывает вам уста, и вы боретесь, напрягаете все свои силы и наконец яростно изливаете всю свою печаль, все накопленные слёзы. Пожалуй, это и есть первопричина появления стихов: отсюда они берут начало, струятся, текут, аккуратно огибая камни, извилистым ручьём мчатся вперёд, пока не достигнут другого сердца: люблю тебя, и это абсолютная истина.
Спозаранку он уже успел изорвать в клочья два листа бумаги, а стихи всё не выходили. «У меня же всё в жизни всегда получается: я и писатель, и публицист, и предприниматель, и успешно скрывающийся преступник, и стратег, — за что бы ни взялся, у меня всё получается, но поэтом мне никак не стать!» — он отбросил в сторону книгу и бумагу с ручкой.
 
Встал он рано и подсчитал, что поспал всего четыре часа. Старый Сом принёс яичницу и кофе, приготовленные по просьбе постояльца. Когда он оставил завтрак и собрался уйти, Чуньюй Баоцэ удержал его и спросил:
— Давно хотел спросить: а где ваша жена?
Старый Сом, остолбенев, ответил:
— Она давно умерла, так что я сейчас один. Хотя нет, — он потеребил себя за ухо, — есть у меня одна приятка, я частенько её навещаю.
Чуньюй Баоцэ спросил, что значит «приятка».
— А, ну то есть любовница. Только не говорите никому. Это, хм-м, у вас-то, начальник, тоже небось приятка есть?
Чуньюй Баоцэ разразился хохотом и смеялся до слёз, а затем с силой шлёпнул собеседника по плечу:
— Мать твою, а у кого ж её нет!
Собираясь на выход, Чуньюй Баоцэ затянул шнурки на ботинках так крепко, словно отправлялся в дальний путь. Эти кожаные ботинки с удлинённым голенищем не очень годились для дальних походов, зато в них он выглядел франтовато — в этом он подражал Комиссару. С тех пор как он привык носить кожаные ботинки, запах от его ног стал ещё тяжелее; иногда он ложился спать, не помыв ноги, словно соревнуясь с женой, у кого они воняют сильнее. При этом тело они старались держать в чистоте, и только ноги были исключением. Комиссар говорила, что это в целом хорошая привычка, демонстрирующая бесстрашный характер владельца ног. И невзирая на эту невероятную вонючесть, они дали жизнь дочери Хэйцзы и сыну Очкарику. Комиссар говорила: «Нынче люди, как только у них появляются деньги, становятся изнеженными, и эта слабость приводит их обратно к нищете». Они были согласны друг с другом, считая деньги мощной и загадочной силой, способной уладить девяносто процентов всех дел на земле. Что касается остальных десяти процентов — нужно ещё разобраться, что в них входит. «Это тема для бесконечных исследований, ещё более углублённых, чем она проводит в фольклористике. А ведь цель мерцает и всё время движется, это всё равно что ловить светлячка в горном ущелье: бегаешь-бегаешь за ним по кругу, и без толку», — думал он, вспоминая о Комиссаре, и крепко-накрепко затянул шнурки.
Чуньюй Баоцэ хотел пойти на запад и посмотреть на следы деятельности бульдозеров, а заодно посетить тамошнюю деревню. Он был уверен, что там его никто не знает. Чтобы себя обезопасить, он на всякий случай прикрыл свои кудри широкополой шляпой и надел тёмные очки. Когда он шагал по улице, несколько детишек закричали:
— Опять геологи приехали!
Он поискал у себя наощупь конфеты, чтобы кинуть ребятишкам, но карманы оказались пусты. Две тощие собаки следовали за ним по пятам до самой околицы, но дальше не пошли. В конце осени поля покрывал слой буйной зелени — это были недавно проросшие всходы пшеницы.
Постояв некоторое время на окраине деревни, он понял, что не хочет идти дальше, хотя сам не понял, почему. Он слонялся без дела вдоль берега, по следам недавнего прилива, время от времени поднимая голову и вглядываясь вдаль, в бескрайнее море. В гостиницу он вернулся только в полдень, но совсем не ощущал голода. «В последние дни я достаточно щедро набивал брюхо — нужно, чтобы там всё хорошенько переварилось», — пробормотал он, умывая лицо, затем опустил на окнах плотные занавески и погрузился в темноту.
Проснувшись, он сразу услышал крадущиеся шаги Старого Сома и открыл дверь.
— Ай-яй, начальник, славно вы поспали! А я для вас набрал осенних персиков да ещё молодого арахиса! — Старый Сом держал в руках что-то завёрнутое в узорчатую ткань, а войдя в комнату, опустил тяжёлый узел на стол: — Персики!
Чуньюй Баоцэ, расположившись на кане, посмотрел на него: