Пепел богов. Трилогия (СИ)
— Вот как? — помрачнела Илалиджа. — Далеко ты забрался, парень. Или вел тебя кто, или сам… очень любопытный.
— Да ну? — хмыкнул Эша. — Так это маленькое чудовище… хе-хе. Тогда понятно, почему она до сих пор не успокоится. Выходит, что и Ишхамай что-то вроде сиуна? А ведь, судя по тому удару ножом в грудь несчастной мугайки, девочка-то и в самом деле чудовище.
— А тебе мало легенд об Ишхамай? — поинтересовался Кай.
— Так легендам тем уже тысячи лет, — отметил Эша.
— Да, — задумался Кай, — детство у этой девчушки с пятном крови на платьице затянулось.
— А я бы хотела остаться подольше в этом возрасте, — задумалась Арма. — Я была счастлива в ее возрасте.
— Что будет, когда я завершу колдовство? — спросил Кай.
— Ты еще заверши его, — вздохнула Илалиджа.
— Что будет, когда я завершу колдовство? — повторил вопрос Кай.
— А у матери своей не догадался спросить? — сдвинула брови Илалиджа. — Или ты думаешь, что я распорядителем действа служу? Мне, Тидже и Веридже было поручено сопровождать тебя до Храма Двенадцати Престолов. Сопровождать и охранять. И позволить тебе делать то, что ты сам и затеял. Ни больше ни меньше. Не это ли доказательство того, что за нами нет никаких умыслов? Делай свое дело, зеленоглазый, и будь что будет. Или я что-то не так понимаю?
— Одно не исключает другое, — пожал плечами Кай. — Делать и думать, делать и сомневаться, делать и представлять последствия своих поступков. Вчера Паркуи или все двенадцать замыслили покорение Пустоты. Завтра Пустота замыслит покорение мира Салпы. Тот, кто поднимает затвор плотины, крутит ворот и выпускает волну на волю. Но если в долине, куда пойдет волна, окажется город, то того, кто крутил ворот, ждет вечное проклятие. И никого не будет интересовать, что он и не подозревал о существовании города. Более того, никого не будет интересовать, сам ли он пошел к вороту или матушка его послала.
— А если представить, что матушка этого крутильщика некогда была самой умной и самой сильной богиней? — спросила Илалиджа. — Если представить, что, даже потеряв силу и оказавшись пленницей, она не потеряла ум, а приобрела выдержку, мудрость, умножила хитрость, придумала и родила сына, который сделал все, что она хотела? Или почти все. Неужели ты думаешь, что она не предусмотрела всего?
— Не думаю, — ответил Кай. — Она должна была предусмотреть все. Хотя десятки раз мне казалось, что ее замысел повисает на волоске.
— Мы не знаем многого, — улыбнулась Илалиджа. — Мы даже не знаем, сколько таких попыток она совершила за тысячи лет. Сколько зеленоглазых или черноглазых воинов согласно ее замыслу топтали земли Текана, сколько из них пробрались в Запретную долину, сколько дошли до Храма Двенадцати, а сколько не дошли.
— Я тоже пока еще не дошел до Храма, — заметил Кай.
— Дойдешь, — уверила его Илалиджа. — Слишком многое тебе уже удалось, чтобы судьба отвернулась от тебя перед последним шагом. Лучше подумай о том, как тебе явить сиуна Сакува и сиуна Эшар. Ты ведь понимаешь, что это самое трудное? Это не менее трудно, чем ударить ножом в грудь собственную дочь.
— Я не знаю, как явить сиуна Сакува, — признался Кай.
— Как он выглядит? — спросила Илалиджа.
— Я знаю, — подал голос Эша. — В книгах Гимы о нем говорится так: «Образ белесый и мутный, человечный, принимающий в ясный день вид выточенной из горного хрусталя линзы, искажением взгляда определяемый».
— О нем также известно, что долгое время сиун не мог осуществлять надзор над пребыванием в плотском теле самого Сакува, — добавила Илалиджа. — Ведь ты знаешь, что пленники престолов не всегда томятся в каменных узах. Нет, сила и мощь их остаются стеснены, но их осознание получает возможность испытывать все прелести бытия униженных и оскорбленных. Вплоть до телесных мук и смрадной смерти. Те же, кто защищает Запретную долину от непрошенных гостей, одновременно следят за своими подопечными и в Текане. Так вот, сиун Сакува часто терял своего подопечного. И я не знаю, — нахмурилась Илалиджа, — не знаю, как к этому относиться. То ли сам Сакува слишком изощрен, то ли его сиун недостаточно силен? Это не поможет решить нам задачу с его явлением?
— А вот и я! — раздался довольный голос трактирщика. — Вот вино, вот овощи, вот грибочки. Несколько минут, и свиные отбивные последуют на отведенное им блюдо в лучшем виде. Немного терпения, немного терпения!
— Сакува — повелитель зрения и разума, — заметил Кай, провожая взглядом трактирщика. — Недаром клан Сакува именовался кланом Зрячих. Так что не должен был упускать подопечного сиун Сакува. Поэтому над его явлением придется поломать голову. Хотя кое-что меня заинтересовало. Каким образом Пустоте удалось подчинить сиунов?
— Подчинить? — рассмеялась Илалиджа. — Признаюсь, я не занималась делами Салпы, также, как и Тиджа и Вериджа, вероятно, именно это и определило выбор… Сивата. Может быть, у правителя были подозрения относительно верности Тамаша? Но кое-что я успела изучить. Так вот, ни один сиун не был подчинен, как они не подчинены и ныне. А один сиун, а именно сиун Эшар, вовсе превозмог любые попытки воздействия на него.
— Разве так? — удивился Кай. — Отчего же они осуществляли слежку за подопечными? Да и то, что произошло с Хара…
— С Хара все случилось по-родственному, — развела руками Илалиджа. — Думаю, что Хара никогда всерьез не отдалялась от Пустоты, хотя и была во мраке времен рождена от ее правителя. Но мы не знаем ныне, кем был тогда правитель, не знаем, кто был матерью Хары. Да это и неважно. Важно другое, сиуны никогда не подчинялись Пустоте. Пустота в лице наместника Тамаша только следила за подопечными сиунов. Тот рисунок, что нанес себе на спину правитель, лишь позволял видеть глазами сиунов. Позволял войти в магический рисунок в качестве наблюдателя. Все остальное сиун делал сам. Он был охранником, поэтому и притягивался к своему хозяину, пусть даже от него оставалась только жалкая искра, а то и вовсе только пепел. Пепел. Пепел богов!
— А Пагуба? — сдвинул брови Кай.
— Всего лишь снятие пенки с кипящего молока, — хмыкнула Илалиджа. — Или ты не знаешь, что когда зайцы и куропатки плодятся сверх меры, то само собой увеличивается и количество волков? И в лесу наступает маленькая Пагуба. И кого в этом винить?
— Почему Тамаш хочет остановить меня? — спросил Кай.
— Его все устраивает, — вздохнула Илалиджа. — Он наместник, который к тому же научился вселяться в тела людей. Сиват здесь его не достанет. Салпа прогнется под весом правителя Пустоты. А никакие ловчие Пустоты с Тамашем не справятся. Он лучший после правителя.
— И он убил последнего ишу, — заметил Кай.
— Лично удостоил его ударом, — горестно опустила глаза Илалиджа. — Хотя думаю, тот служил Тамашу. Служил вопреки воле матери. И знаешь почему? Он видел, как ты сражался во время Пагубы. Видел, как ты сражался с Пангариджей и Аршем. Видел, как служившая тебе девчонка творит во дворце иши великую ворожбу. И он испугался. Правители не любят героев. Герои опасны.
— А это? — Кай выудил из-за пазухи и положил на стол каменный нож.
— Это великий талисман, — побледнела Илалиджа. — Сиват взял его, потому что он вырезан из стены его убежища. Пронзая плоть Салпы плотью Пустоты, он соединил два мира и сумел избежать гибели для своего.
— И запер чужой, — подал голос Эша.
— Не он этого хотел, — хмыкнула Илалиджа.
— Ладно, — убрал нож Кай. — Скажи тогда, зачем Тамашу Пагуба?
— Если двенадцать сиунов будут повержены, тогда, с учетом мощи вошедших на землю Салпы воинств Пустоты, Тамаш сможет позволить себе явиться в Запретную долину и остановить тебя, — выговорила Илалиджа.
— И что я буду с ним делать? — не понял Кай.
— Ничего, — усмехнулась Илалиджа. — С ним никто ничего не сможет сделать. Так что думай о том, как будешь бежать на крышу Храма, чтобы завершить давнюю ворожбу. Бежать, как заяц, уворачиваясь от ударов Тамаша. Бежать и надеяться, что Сиват и там сможет оказать тебе помощь. Но это потом, если все будет совсем плохо. А пока все хорошо. Думай, как явить Сакуву.