Пепел богов. Трилогия (СИ)

— Я рад тебя видеть, Шувай. Давай нож. И рассказывай, друг, где же ты его отыскал? Мы же вроде перевернули тогда все это логово?
Глава 4 
ПЕРЕВАЛ МЕЙККОВ 
Он был и впрямь необычным, этот нож, напоминавший скорее маленький каменный серп. Кай снял его с огромной ладони мейкка осторожно, словно вытаскивал из-под камня ядовитую змею, но никто не спросил зеленоглазого, что это за нож и почему его поиски привели отряд так далеко на север. Наверное, каждого из тех, кто стоял рядом с ним, Кай расспрашивал об этом ноже. Его рукоять и лезвие были выточены из одного куска камня, да таким образом, что белое вкрапление в нем напоминало язык пламени, бегущий к острию. Гарда между лезвием и рукоятью не сохранилась. От нее осталась только желтоватая полоска окаменевшей кости, и только по ней можно было предположить, что ножу многие сотни, если не тысячи лет. На самом камне не было ни единой выбоины.
Пока Шувай, с трудом выговаривая хиланские слова, рассказывал о том, как разобрал изнутри чуть ли не все помещения крепости, пока не отыскал диковинку на выступе над самой аркой выхода, а потом несколько ночей ходил к башне Тару, так ему не терпелось поделиться радостью, нож подержали в руках почти все. Разве только Эша побледнел до цвета вершин Северного Рога и отдернул руку, да Шалигай, который крутил головой чуть в стороне, не решился подойти ближе. Арме показалось, что странный камень тяжелее свинца и холоден словно лед. Она держала нож в руках последней, и когда их спутники разошлись, чтобы приготовиться к походу, показала Каю едва различимые матовые потеки на черном. Именно эти места на камне были особенно холодны.
— Кровь, — объяснил Кай Арме среди невольной суеты, возникшей из-за того, что малла, забравшись на осла, обряжал погрустневшего Шувая в странные доспехи, изготовленные из дубовой коры. — Кровь, которой, наверное, столько же лет, сколько и этому ножу. Но не спрашивай пока меня, чья эта кровь и почему ее след не растворился за тысячи лет. Не время. Хотя я и знаю чья…
Он помолчал, потом выудил из мешка за спиной выделанный из телячьей кожи и покрытый причудливой вязью кисет, убрал в него нож и повесил его на шею.
— Да, — ответил он на незаданный вопрос Арме. — На кисете те же самые узоры, что и у тебя на руках, ногах, на поясе, на горле. Мне нужно, чтобы никто не мог почувствовать его. А ведь я помню, как ты еще сопливой девчонкой прикусывала губу, когда тебе накалывали этот же орнамент. Я все помню… Больно было?
— Тебе больно, — прошептала Арма.
— Мне? — не понял он и тут же стиснул зубы, прищурил глаза.
— Я вижу, — продолжила она. — У тебя зрачки такие, словно ночь вокруг. Тебя мучит боль?
Он долго смотрел на нее. Так долго, что ей начало казаться, что земля уходит из-под ног.
— Не мучит, — наконец процедил Кай сквозь зубы. — Пока помнил, каково жить без боли, — мучила. А теперь уже не мучит. Меченым меня зовут, слышала?
— Слышала, — кивнула Арма. — У тебя серый лоскут на спине. Говорят, что это отметина Пустоты. Она и болит?
Он прикрыл глаза, словно собрался с дыханием, и заговорил вновь об орнаменте:
— Именно из-за этих узоров… на твоей коже Эша не чувствует в тебе колдунью.
— Я не колдунья, — качнула головой Арма.
— Ты больше чем колдунья, — ответил Кай. — Ты дочь богини, пусть даже она сама считала себя пеплом былого величия. Пусть даже она и была пеплом. Если семя, выношенное ею, взошло, оно возьмет силу дерева, пусть даже само дерево сожжено и развеяно. Но ты не только рождена богиней, ты и воспитана ею. Это дорогого стоит.
— Я всего лишь человек, — не согласилась Арма.
— Я тоже, — кивнул Кай.
— Ты из-за этого ножа откладывал поход в Анду? — спросила Арма.
— А ты хочешь, чтобы я ответил, что ждал тебя? — поинтересовался он.
— Нет, — твердо сказала она.
— Я был в доме у твоих приемных родителей, — сказал он. — Не застал их. Узнал, что они умерли, но умерли уже после твоего ухода. Ведь ты ушла, когда тебе едва исполнилось пятнадцать лет? Почему?
 
— Мама сказала, что я должна уйти, — ответила Арма. — Она разговаривала со мной все мое детство и все мое детство учила меня всему, что я могла понять. А может быть, даже большему. Она сказала, куда я должна пойти, когда стану старше, и я туда пошла. Я находила названных ею людей, конечно, только тех, кого заставала в живых, и училась у них всему. Грамоте, целительству, бою, рукоделию, языкам, заклинаниям, охоте, обману, хитрости, убийству — всему, что могло пригодиться не самой хорошей девочке. Когда я не находила назначенных учителей, я находила других. И училась всему.
— Зачем? — спросил он.
— Чтобы дойти с тобой до Анды, — ответила она. — Это главное — дойти с тобой до Анды. У одного у тебя ничего не получится. Или получится не так.
— Ну, не скажу, что я огорчен тем, что ты идешь со мной, — он задумался на мгновение, — но радоваться тоже пока обожду. Помни, что ты пообещала слушаться моих приказов.
— Я помню, — сказала она.
— Знай, что каждый из тех, кто идет со мной, должен быть готов к смерти, — добавил он.
— И ты? — спросила она.
— И я, — кивнул он. — Но с одной поправкой. Я не должен умереть. Я должен дойти до Анды. Чтобы все получилось.
Он произнес эти слова с такой убежденностью, что Арма в секунду уверилась, что если успех его путешествия будет зависеть от ее смерти, она тут же захлебнется кровью.
— И что же дальше? — Она расправила плечи. — Ты хочешь знать, готова ли к смерти я?
— Я хочу знать, откроешь ли ты мне то, что передала тебе твоя мать, если окажешься на пороге смерти далеко от Анды? — спросил он.
— Нет. — Она побледнела. — Но не потому, что рассчитываю, будто ты будешь оберегать меня. Во всяком случае, насколько я знаю, двоих спутниц ты не уберег?
На этих ее словах он тоже залился бледностью и, наверное, стал холоднее каменного ножа.
— Не потому, — твердо продолжила она. — Если я произнесу послание раньше, оно не подействует. Поэтому тебе все-таки придется меня оберегать.
Бледность медленно сходила с его лица. Наконец он совладал с собою и глухо произнес:
— В таком случае не делай мою задачу слишком сложной.
После того как отряд покинул верхнее ущелье, дорога начала забирать круто вверх, словно спешила подняться на одну из нависающих над ней холодных вершин. Поначалу она ничем не отличалась от обычной горной тропы, разве только не знающие ног путников зеленые мхи покрывали ее, да горные склоны вокруг выглядели так, словно ни один взгляд не останавливался на них сотни лет, затем стала чуть шире, обнаруживая кое-где среди обломков камней куски каменных плит. Но древний путь дремал под грузом тысячелетий, не желая ни единым словом рассказать о себе. Над гребнями скал чуть слышно посвистывал неожиданно холодный ветер, заставляя путников поднимать воротники. В желтом небе парили силуэты стервятников. Если не каждый шаг, то каждая сотня шагов возвращала путников к зиме. Сначала изо рта стал вырываться парок. Потом к самой тропе вытянулись языки снега. А за ними и захрустел под копытами лед. День близился к завершению.
Лошади, еще не натруженные долгой дорогой, бодро фыркали. Осел Эша тоже нес старика без особых усилий, хотя мотал головой, словно возмущался крутизной подъема, но ставил копыта сначала на мох, а потом и на снег почти неслышно. Если бы не мейкк, который утробно пыхтел и гремел странными деревянными доспехами, отряд вовсе двигался бы бесшумно. На второй час пути, когда тропа перестала подниматься, Кай, который двигался первым, оглянулся, наткнулся на взгляд Армы, нахмурился, но тут же отыскал глазами Мекиша, который получил в надзор нового подопечного — Шалигая, и крикнул малла:
— Мелкий! Успеваем вроде до темноты. В деревне обгоните с хиланцем Шувая и следите, чтобы между вами и ним было не меньше двух десятков шагов, понял?