Пепел богов. Трилогия (СИ)
— Ну ладно, — смахнула пот с разгоряченного лба Каттими, подмигнула Каю, который с некоторым удивлением начинал чувствовать не только насыщение, но и вспомнил предшествующий ему голод. — Больше нельзя тебе. И так уж перестаралась. Значит, так, как там от смертной тени лечат? Сначала обжечь, потом накормить, потом прочистить, а уж там…
Девчонка снова наполнила кубок, но в этот раз уже из еще меньшей бутылочки, которая появилась у нее в руке, словно неизвестно откуда. Да и не наполнила кубок, а влила в него десяток капель и только потом плеснула сверху воды.
— Пей!
Снова прихватила голову Кая локтем, нажала пальцами куда-то под челюстью, заставляя открыть рот, все-таки сильна оказалась девчонка, сильна, влила новый напиток в глотку. А уж там…
Что-то в голове у Кая лопнуло и разлетелось осколками. Мелкими осколками, как песчинки, но с острыми краями. Полетело в голову, в нос, в глаза, в уши, в рот, расплескалось, разбежалось искрами боли в пальцы рук и ног, пронзило каждую частицу тела. Скрючило и разогнуло, расплющило и расправило. Вырвало из глотки или вой, или рев, но и этот или вой, или рев донесся до Кая из какого-то далека, откуда, впрочем, до него долетел и сквозняк, ветер, ураган. Долетел и остудил его тело в лед.
— И последнее средство, — отчего-то весело проговорила девчонка, хотя глаза ее светились тревогой, и щелкнула пальцами.
Два здоровяка в горняцких балахонах вынырнули из-за спины Каттими, словно выпали из тумана. Обхватили девчонку, облапили. Один принялся шнуровку рвать на портах, а другой сжал лапищами грудь и потянул, потащил с плеч Каттими затрещавшую рубаху.
Издалека потянулся Кай к рукояти меча. От Хурная до Хилана было бы легче добраться за день. Потянулся к рукояти, да выдернуть меч из ножен не смог. Прихвачен он оказался, кожаным шнуром прихвачен и перевязан на гарде к ножнам, не выдернешь. И второй меч — обрубок — тоже привязан. И в жилете ни одного ножа, ничего. И ружье где-то там в каморке под половицей. Что ж теперь делать-то?
Один длинный шаг, второй длинный шаг. Вот уж и кожа смуглая показалась над грудью девчонки, изморозь шрамов, ключицы, округлости, белое и нежное над бечевой портов. Как говорил старый Курант, приемный отец Кая, тогда наука твоей станет, когда ее тело примет. Голова воину ни к чему, в драке или схватке не голова телу приказывает, тело само все вершит.
Левая рука перехватила широкую, мозолистую ладонь рудокопа, вывернула ее наружу к большому пальцу, а правая уже вбивала подбородок снизу вверх. Второй еще только разгибаться начал, а уж и ему досталось коленом в скулу. И тут только Кай услышал и визг Каттими, и грязную ругань и стоны распластавшихся на дощатом полу ламенцев.
— Это ж что такое? — бушевал получивший коленом по морде. — Это вот, ты говорила, дохляк? Да он мне чуть зуб не выбил! Мало того что вмазал по роже, так еще и по голени… Ты посмотри, девка, какая шишка у меня на голове, посмотри, как я приложился! И за все это дело тридцать медяков? Да я…
— Язык прикусил, — стонал, пуская слезу, второй ламенец. — Чуть руку мне не сломал и так вдарил, что я язык прикусил! Доплачивай, девка, не было такого уговору, что он нас калечить станет!
Кай медленно оперся о лавку, сполз на пол. Каттими бросилась к нему, поправляя рубаху, поддергивая порты.
— Ну что, охотник, ты здесь или все еще там?
— Здесь, — прошептал Кай. — Вроде здесь.
Усталость, боль, досада приблизились и накатили на него разом.
— Ты это, рассчитайся с этими молодцами да помоги мне. Да. К столу меня, обратно. Есть я хочу. На самом деле. Слушай, ты сколько монет за этот стол отвалила? У нас же там всего ничего оставалось?
Ламенцы успокоились на удвоении цены. Хотя судя по шрамам на их лицах и недостатку зубов, трактирные драки были им не в новинку. Кай взял у Каттими кошель, звякнул монетами, нахмурился. Серебра осталось немного. Да и второй кошель с медью выглядел тощим.
— Отчитаться надо? — Девчонка смотрела на него, сжав губы, словно не знала, разрыдаться сию минуту или расхохотаться, но в глазах ее стояла усталость, да и слезы готовы были хлынуть в любую минуту. Кай, отправляя в рот что-то мясное, накрыл ее руку ладонью, и она разрыдалась тут же и начала плести слова скороговоркой, одно за другим:
— Пока к тебе в кошель залезла, свои монеты до последней спустила. В городе не слишком легко с едой, а то, что есть, кроме муки да овощей, все задорого. Так что ешь, пока есть, что есть. Что не съешь, с собой унесу. Жалко монету. А уж снадобья так вообще кусаются. Я уж тут всех лекарей обошла. Их не так-то и много. Ходила к гадалкам. Бросала на тебя и камни, и птичьи перья, и палки кедровые, чего только не делала. Потом нашла старую бабку. Древняя, ткни пальцем — развалится на части, и пыль столбом встанет. Говорили, что давно, чуть ли не сразу после Пагубы, да не этой, эта не кончилась еще, а прошлой, считай, что лет сто назад, она сама еще была девчонкой и училась лекарскому делу у старальца одного с зелеными глазами. Никогда, говорит, не слышала про такие глаза, и уж сто лет прошло, а все забыть не может. Но я не говорила ей, что у тебя глаза зеленые, да и когда ты болел, они и не зелеными были. То серыми, то черными, а порой, не поверишь, мне казалось, что зрачки у тебя в глазах схлопываются в щели!
— Бабка-то что? — шепотом напомнил Кай.
— А что бабка, — пожала плечами Каттими, — она уж и не ходит, и слепая. Я оставила ее внучке серебряный, сказала, что, если помогут ее снадобья, еще серебряный принесу, так ее внучка сама уже бабка. Мертвый ты, она сказала.
— Мертвый? — не понял Кай.
— Так бывает, она сказала, — пожала плечами Каттими. — Тело человека еще живет, а он уже мертв. Или умирает. Дух умирает. Отлетает и смотрит издали, что там с его телом происходит. И тут главное — призвать дух обратно.
— И ты его призвала, — вытер губы тряпицей Кай, удивился, взглянув на собственную дрожащую руку.
— Да. — Она хмыкнула. — Придумала вот. Взяла у бабки две настойки, разлила уже тут по склянкам. Еду заказала. Этих вот наняла. Перестарались ведь, сволочи. Рубаху порвали.
— Еще бы, — попробовал улыбнуться Кай. — Такую деваху пощупать, да еще и монету за это получить!
— Ну ладно ты, — надула губы Каттими. — Думаешь, мне понравилось, что ли? Ты о другом думай. Разбудить да вытащить мало. Я за тебя ноги переставлять не стану.
— Я и до побудки своими ногами до трактира шел, — заметил Кай.
— Так бы и топал, пока не угас, — прищурилась она и погрустнела. — А не топал бы, еще раньше скончался.
— Ты говорила, что нашла, — напомнил Кай. — Когда пришла в каморку, говорила, что нашла что-то.
— Так ты соображал? — удивилась девчонка.
— Соображал не соображал, но слышал кое-что. — Кай с трудом поднялся, стал распускать ремешки на гардах мечей. — Ножи мои где?
— Вот. — Она громыхнула сумой, высыпала на стол ножи, расправила холщовые мешочки, стала прибирать со стола еду, обиженно забормотала: — Ты только лоб свой со шрамом не морщи, на себя я монету не тратила. Зато кое-что выяснила, и насчет «нашла» в том числе. Дом Паххаша нашла, про которого Сай рассказывал. Парня, что пытался в Сакхаре того старого воина с крестом на голове убить. Внутрь не заходила, но, судя по всему, мать его и сестра живы. Я с соседкой говорила, что через два дома. Вчера еще. А сегодня, когда провожала Васу и Мити, и рыжего нашла. Веселого и с веснушками. Со стражниками перекинулась, сказала, что хочу жениха рыжего, и чтоб веселый был. И чтоб сам ну как огонь! Имелся такой, сказали, в Ламене. Пахваром его звали. Только его давно в городе никто не видел. Кузнецом он был, кузня его за южными воротами, возле парома стояла. Но продал он ее давно и уехал куда-то. Уже с полгода. Так что расстроилось мое замужество с рыжим.
— Почему решила, что он это? — поинтересовался Кай, вставляя ножи в петли жилета, снаряжая пояс.