Пепел богов. Трилогия (СИ)

— Слышал, — пожал плечами Кай. — Тати хотят очистить левый берег Хапы от людей. Подобное бывало и раньше, но всегда люди брали вверх. Подожди, закончится Пагуба, Текан поднимется, ураи соберут Большую Тулию и изберут нового правителя. А уж ему ничего не будет нужно, кроме маленькой победоносной войны. А еще лучше — большой войны. Кусатара снова спрячутся в своих крепостях, малла в своих дуплах, лами в своих норах.
— И долго мне ждать? — Она наклонила голову к плечу. — И дождусь ли я? А если я скажу тебе, что теперь все иначе? Что все тати объединяются для другого? Что они хотят вовсе уничтожить Текан? Воспользоваться тем, что Пагуба затянулась и проредила число людей как никогда? Многие вольные теперь возвращаются на правый берег Хапы, но не найдут покоя и там. А кое-кто осмеливается строить дома на окраине Дикого леса. Мой отец тоже собирался, да вот не успел.
— И твой поселок тоже уничтожили тати? — спросил Кай.
— Да. — Она судорожно вдохнула, словно вынырнула с глубины. — Странные тати. Словно одурманенные. Некоторые как будто напоминали неведомых чудищ. Было страшно. Многих, кого я знала, разорвали на части и сожрали у меня на глазах.
— Но ведь ты осталась жива? — заметил Кай. — Почему ты осталась жива? Если твой поселок сожжен, если тати хотят уничтожить людей, почему ты жива?
— Сама удивляюсь. — Она покачнулась, оперлась рукой о ствол орешника. — Странно. Второй раз ем досыта, и второй раз меня клонит в сон. Опять просплю до утра. А раньше не могла заснуть. Странно, что я жива. Я ведь многих тогда убила. Но потом меня ударили по голове. У них были такие узкие кожаные мешки с песком. Как чулки.
— Ты многих убила? — не сдержал улыбки Кай. — Наверное, раздавала щелчки малла? А потом тебе сохранили жизнь как самой шустрой? Или самой глазастой?
— Не знаю. — Девчонка пожала плечами. — Если бы ты видел, охотник, скольких перебили в нашем поселке. Оставляли только девчонок да юнцов, что покрепче. Я слышала, что их отправили в Гиблые земли. В шахты. И на рудники кусатара. Говорили, что и там и там — верная смерть. Тати нужно оружие, значит, нужна руда, металл. А девчонок отправляют куда-то под Кету. Будут делать их то ли воинами, то ли женами. Наверное, где-то не хватает жен. Такшан хвастался спьяну.
— Что собираешься делать? — спросил Кай.
— Все равно опять сбегу! — прошептала она. — Чуть позже!
— Позже? — не понял Кай.
— Мне надо в Кету, — почти беззвучно прошелестела девчонка. — Сама собиралась пойти туда следующей весной, а тут такая оказия. Так не проще ли добраться до нее в веселой компании?
— Ты это называешь «веселой компанией»? — удивился Кай. — А что в Кете забыла?
— Ты тоже мне все свои секреты расскажешь? — усмехнулась она.
— Послушай, — он с подозрением прищурился, — не могу избавиться от мысли, что где-то тебя уже видел. Лицо твое мне точно незнакомо, но когда говоришь или двигаешься… Ничего в голову не приходит?
— Приходит, — кивнула девчонка. — Знакомиться не умеешь. Туговато у тебя с фантазией, охотник. Мог бы и поинтереснее что-нибудь придумать.
— Сказала Такшану, что я заставил тебя съесть кашу? — с усмешкой поинтересовался Кай.
— Нет. — Она сжала губы в линию. — Он ведь чего-то хочет от тебя. А вдруг поверит твоим словам, да и в самом деле пришлет кого потолще? А я что? Буду с голоду подыхать?
— Как тебя зовут? — спросил Кай.
— Каттими, — гордо расправила худые плечи девчонка. — Я дочь кузнеца!
— Плохая примета, — вздохнул Кай. — Для меня плохая. Однажды… Ладно. Скажи-ка мне, тебе не показалось, что у твоего Такшана руки длинноваты? И брови уж больно черны?
— Он полукровка, — выпятила девчонка губу. — То ли бабка, то ли дед у него из кусатара. Ну так и руки у него длинноваты, но не до колен же? Он ведь и сам этого не скрывает. А то стали бы с ним разговаривать тати? Он же за героя себя числит! Мол, выкупает у тати людей. А то, думаешь, как ему хиланские ярлыки достаются?
— Понятно-понятно, — задумался Кай.
— Что за плохая примета? — Она все еще стояла в десяти шагах от него, зевала, прикрывая рот ладонью. — У нас в поселке встреча с кузнецом считалась удачей.
 
— Да так, — ответил Кай. — Однажды я встретил дочь кузнеца, и после этого моя жизнь перевернулась.
— Влюбился? — загорелись у нее глаза.
— Нет, — махнул рукой Кай. — Просто все совпало. С ней все в порядке, думаю, она даже счастлива. Моя жизнь перевернулась. Не из-за нее. Из-за меня. Ты что-то еще хотела спросить?
— Ага. — Она взъерошила короткие волосы. — Почему тебя кличут Весельчаком? Я еще ни разу не видела, чтобы ты улыбался.
— А вот так? — Кай старательно растянул рот.
— Да ну тебя, — надула губы Каттими, — я лучше пойду.
— Ладно, — проворчал Кай и добавил, когда девчонка обернулась: — Как-то я встретил одного путника, у которого была кличка Лохматый. Так вот он был лыс, что твоя коленка. Понимаешь?
— Так ты Весельчак, потому что никогда не смеешься? — поняла Каттими. — А почему ты не смеешься?
— Невесело мне, — процедил сквозь зубы охотник.
Холод накатил под утро. Кай мгновенно открыл глаза и секундой позже услышал предупреждающий храп лошади. Его конь стоял опустив голову, прижав уши, словно он был не лошадью, а огромным псом, и смотрел вперед, в сторону распадка, заполненного утренним туманом, в который дорога ныряла, словно в молочную реку. А ведь только вечером он набирал воду в текущем там ручье.
— Тихо, тихо, — прошелестел Кай, снимая с лошади сразу и ружье, и копье. — Тихо, Молодец. Умник, коняшка, умник. Я тоже вижу. Густоват туман, густоват. Не все чисто с туманом. Только нам никак не нужно встречать его там. Там болотина, его нужно встретить здесь. Но он не пойдет сюда просто так. Ведь ты меня понимаешь?
Конь с сомнением фыркнул охотнику в щеку.
— Ну я же не всегда предлагаю тебе такой трюк? — усмехнулся Кай, с гримасой перетягивая повязку на груди. — Очень редко. И он пока что никогда нас не подводил. Ведь так? С меня лепешка, приятель.
Мягкие губы прихватили охотника за плечо.
— Только будь осторожен, — попросил коня Кай, вытащил из-за пояса нож, вновь надрезал многострадальную ладонь, промокнул в крови платок. — Очень осторожен, — повторил Кай и привязал платок к сбруе. — Он на кровь пойдет, точно тебе говорю.
Конь фыркнул и поскакал вниз по дороге. Не сводя с него взгляда, Кай перебежал на левую сторону тракта, остановился под раскидистой сосной, заставившей даже дорогу вилять у ее корней, сорвал с плеча моток веревки, перекинул ее через толстый сук высоко над головой, свободный конец закрепил на поясе. Между тем конь доскакал до молочного месива, окунул в него копыта, погрузился почти по брюхо и вдруг резко рванулся назад. Каю даже показалось, что он увидел взметнувшуюся над туманом лапу. Раза четыре ему приходилось отправлять верную лошадку выманивать из засады какую-нибудь мерзость, но никогда конь не рвался назад с такой скоростью. И вслед за ним из распадка не побежал зверь, а пополз сам туман. Он накатывал волной, так, будто сердобольная хозяйка подхватила в печи чугунок и выскочила с ним в зимнее морозное утро, и там чугунок покрылся паром, скрылся в пару. И вот уже хозяйки нет, но источник пара словно несется сам по себе и против ожидания окатывает не кипятком, а холодом.
Конь домчался до Кая за секунды, охотник зацепил за упряжь крюк, которым заканчивалась веревка, и ринулся вперед, чтобы присесть меж молодых сосенок, распушивших ветви у обочины тракта. Он разглядел в клубах тумана зверя, когда до него оставалось с пару десятков шагов. Тот не был слишком быстр, верно, думал, если вообще мог думать, что его добыча все равно никуда не денется. Да и запах не обманывал зверя: пахло людьми, лошадьми, кожей, тканями, сталью. Всем, что было столь лакомым и доступным, исключая разве что недавних злых всадников, которые обожгли ему морду, плечи и передние лапы. Всякий, разглядевший зверя издали, решил бы, что он видит медведя. Но медведя-уродца, потому как голова его была непомерно велика даже для медвежьего туловища, а лапы слишком длинны, и сам он был чересчур велик для медведя, и не бежал он, а скакал, потому как отталкивался от усыпанного хвоей тракта не подушками вооруженных страшными когтями клешней, а их оборотной стороной, он словно опирался о землю кулаками! Всякий, увидевший зверя вблизи, умер бы от ужаса, потому как тот был в два раза больше лошади, и на его обожженной морде горели бешеным пламенем вместо глаз огненные щели.