Успеть сказать люблю (СИ)

Как же тяжело быть ответственным и благородным! Благородство и самопожертвование уже не помещаются в штаны. Истосковался по ненаглядной своей жутко, оказывается, по ласке ее истосковался, по телу.
А нельзя. Не положено.
— Анюта… — он гладил ее по спине теми же движениями, что и разыгравшегося Норда. — Анюточка моя, не надо нам…
— Что значит — не надо нам? — она четко, чеканно выделяла каждое слово. — Почему это — нам — и не надо? — выгнулась вдруг. Прижалась бедрами к его паху. — Не-е-ет, нам — надо!
Да там-то, конечно, надо. Но Костя тут пытается думать головой.
— Анюта, ну пожалуйста… — взмолился, пытаясь как-то так обнять ее, чтобы это перестало походить на прелюдию к сексу. — Нельзя ведь тебе…
— Кто сказал?! — ахнула Аня. И даже отступила на шаг. Глядела неверяще. — Почему мне нельзя?
— Но операция же… швы…
— Месяц уже прошел! Даже больше!
— Анют… — растерянно. А она вдруг отступает еще на шаг назад, и глаза становятся… горькими. Обиженными. Злыми.
— Я поняла. Я все поняла, Костя. Я просто больше не привлекаю тебя как женщина.
На это Костя не нашелся, что сказать. Только рот раскрыл.
— Нечего сказать? — зато у Ани слова находились. — Потому что это правда. Я перестала тебе нравиться!
— Анюта! — наконец взвыл Константин.
— Я помню, как ты смотрел на меня там, в реанимации! — она наставила на него палец. — Ты смотрел на меня… с ужасом. С отвраще…
— Аня!!! — тут он уже заорал. И вдруг увидел, что глаза ее блестят. Слезами.
Ну и как тут быть благородным?!
Сгреб, прижал к себе, всю, как мог, обнял.
— Ты меня не любишь! — шмыгнула носом она.
— Люблю.
— Ты меня не хочешь.
— Хочу.
— Докажи!
Докажу.
В конце концов, не пенетрацией единой жив человек.
Целовал и раздевал медленно и не спеша. Ловил отклики, слушал, смотрел. Он знал, как сделать ей хорошо. Но теперь задача была другой — не сделать плохо. Не навредить. Она для него была по-прежнему хрупкой, и каждый раз, обнимая, он не давал себе воли. Только так — нежно, аккуратно, бережно.
Вот и сейчас так же. Словно узнавал ее тело заново. Округлые плечи, тонкие ключицы, литые груди.
Живот. В багровых рубцах шрамов.
Он не видел Аню обнаженною после операции. И вот теперь — увидел.
Костя замер. Аня всхлипнула и попыталась прикрыться.
Нет. Нет-нет-нет.
Он убрал ее руки и коснулся губами того шва, что слева. Потом того, что в центре. Третьего. Сколько их есть еще там — все. И водя губами, шептал ей слова.
Я тебя люблю. Ты самая красивая. Все будет хорошо. Я обещаю.
Она услышала. Она поверила.
Наверное, ей и в самом деле было надо. Потому что хватило Анечке совсем чуть-чуть. Он и сам распробовать-то толком не успел, как она уже вздрогнула от оргазма.
Ну а с другой стороны, то, что надо — для физиотерапевтических нужд.
А не тут-то было. У Ани на нужды собственного тела были совсем иные взгляды. Едва Костя успел ее обнять и набрал дыхания что-нибудь ласковое сказать — ему уже запечатали рот поцелуем. Ни черта не физиотерапевтическим.
— М-м-м… — Аня облизнула губы. — А я вкусная.
Да кто бы спорил. Да и спорить Косте не дали. Анечка обняла, оплела его своим нагим гибким телом и шепнула жарко на ухо.
— Хочу тебя. Внутри.
И рукой. Внизу. Для усугубления эффекта.
Да неужели же он столько нагрешил, чтобы ему сейчас вот это все…
— Анют… — убрать руку ее духу не достало. Да и вообще очень хотелось забить на все и все себе позволить. — Не надо…
— Надо! — ее рука точно знает, как ему нравится. Игра ведется вообще и совсем без правил.
— Анечка, но у меня же нет ничего, никаких средств контрацепции…
— Ну ты выйдешь, сможешь же, да, сможешь? — она заглядывает ему в глаза. И умоляюще, сводя его хриплым голосом с ума, шепчет: — Ты мне внутри нужен, понимаешь, чтоб ты и я, чтобы мы были одним целым. Костя, без тебя не то!
Такие признания сделают счастливым любого мужчину. Но, видно, нагрешил Костя и правда крепко. Если вынужден сейчас от этого соблазнительного предложения — отказаться.
 
— Анют, послушай меня, — он обхватил ее лицо руками. — Ты помнишь ту ночь на пляже?
— Я ее всю жизнь помнить буду, — в лице Ани что-то неуловимо поменялось, оно стало мягче, мечтательнее. И рука, слава тебе боже, замерла.
— Мы же тогда тоже… без презерватива были.
— Да, — совсем тихо согласилась Аня.
— Когда… — Костя сглотнул невесть откуда взявшийся в горле тугой комок. — Когда ты лежала в реанимации и мы не знали… В общем, я в один момент вдруг вспомнил об этом. И мне пришла в голову мысль, что ты можешь быть беременна. Запросто. И я могу потерять не только тебя… но и… В общем… — Костя на мгновение зажмурился. — В общем, я провел несколько ужасных, совершенно ужасных часов. На следующий день я спросил врача, и он сказал, что ты не беременна, это совершенно точно, они там делали УЗИ и все такое. Но мне хватило. Анют… — он потёрся своим носом о ее — их любимым жестом. — Солнце мое, нам нельзя рисковать. Даже после прерванного можно забеременеть, такова подлая мужская физиология. Хоть и небольшая, но вероятность есть. А доктор совершенно определённо сказал, что если вдруг будет беременность в ближайший год — ее надо будет прерывать. Тебе нельзя, ты пока не готова, твой живот не готов к беременности, понимаешь? — его рука легла и осторожно погладила впечатавшийся намертво в память рисунок швов. — Не заставляй меня выбирать между тобой и нашим ребенком. Пожалуйста.
Он прижался лбом к ее лбу. Они не говорили об этом. О том, что чувствовал Костя все эти дни. Он не хотел ей ничего рассказывать. Было — и было. А сейчас вот выплеснулось.
Они молчали, договаривая остальное без слов. Анины пальцы гладили его по виску. А потом она отстранилась, смахнула невольные слезы с глаз.
— Ты прав, любовь моя, ты, как всегда, прав, — а потом, без предупреждения. — От минета не беременеют?
Костя поперхнулся внезапной сменой темы разговора. Прокашлялся.
— Вроде был какой-то немец… теннисист… Но там как-то сложно все было…
— Но ты-то не немец… — Анечка ловко опрокинула его на спину, устроилась сверху. — И даже не теннисист, — проворные женские руки принялись за прерванное занятие. — Да и у нас все будет по-простому.
— Анечка, я тебя умоляю, помни про швы, без фанатизма, — успел он предупредить, глядя на то, как она наклоняется, прогибаясь в спине.
— Как это без фанатизма? Обязательно с фанатизмом. Ты только не сдерживайся, я тебя умоляю.
А потом его коснулись женские губы, и Костя отчетливо понял, что фанатизма ему не избежать. Это была, собственно, последняя мысль.
* * *
Анечка вышла его проводить до ворот санатория — после того, как Костя со всей тщательностью убедился, что она достаточно тепло одета.
— Кстати, дорогой мой… — Аня поправляет ему шарф. — Я забыла тебе сказать, что у меня есть изменения в лечебном плане.
— Ну вот! — возмутился Константин. — Самого главного не сказала!
— Сейчас скажу, — улыбнулась Аня. — У меня теперь в шесть вечера два раза в неделю… секс.
— Чего?!
— Секс, дорогой мой, секс. Старый добрый традиционный. С мужчиной.
— А… эмн… — связной речи все никак не получалось.
— Так что, радость моя, в твоих же интересах завтра прибыть сюда к шести. Со средствами контрацепции в кармане.
Константин прищурил глаз.
— А если не прибуду?
— Ну ты же сам мне регулярно напоминаешь о важности соблюдения врачебных предписаний, — безмятежно отозвалась Аня. — Раз назначено — надо выполнять.
— И с кем же? — вкрадчиво поинтересовался Костя.
— Ой, это не проблема! — беспечно взмахнула рукой Анечка. — Со мной за столом обедает такой бравый майор в отставке, всего-то шестьдесят лет. Весьма галантный и почти не лысый.
Константин не выдержал и расхохотался. Бережно прижал девушку к себе. Отвел прядь от уха.