"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

— С вашего позволения, о королях и капусте разговаривать не станем. А вот о вашей жизни, о вашей семье, — начал я. — О том, что у вас в Москве жена осталась… Вроде бы, у вас приличная разница в возрасте?
Помню кое-что по личному делу Петришевского. Пятьдесят шесть лет, служил в департаменте внешней торговли МИД, первая жена умерла, осталась дочь девятнадцати лет. Женился во второй раз в девятнадцатом году, на вдове погибшего штабс-капитана, супруге двадцать семь. Разница приличная. Не знаю, насколько хорошо молодая жена, но станем исходить, что красавица.
— А при чем тут моя жена? — насторожился Родион Кузьмич.
— Я просто в раздумьях, — хмыкнул я. — Думаю, когда же вы успели, находясь под моим непрерывным надзором, себе женщину отыскать? Супруга ваша, в настоящий момент, работает или служит? Как же она без вас?
— Какую женщину? О чем это вы?
А встрепенулся Родион Кузьмич всерьез. И разговор о некой женщине, похоже, его обидел. Это хорошо.
— Хотите сказать, что хотите вить гнездышко лишь для себя? — полюбопытствовал я. — Не собираетесь обустроить себе уютную квартирку, ввести в нее молоденькую дамочку — из французов, или эмигранток?
— Товарищ начальник, вы не больны? — спросил бывший коллежский асессор.
— А что вас смущает в моем вопросе? — искренне удивился я, пристально вглядываясь в глаза подчиненного. — Я беспокоюсь, что ваша семья — точнее, ваши жена и дочь, могут остаться без мужа и без отца, если вы вдруг решили завести пассию во Франции. Что вам не нравится? Только не говорите, что семья — ваше частное дело. Увы, семья, дорогой мой человек, ячейка государства. А я, как государственный служащий, обязан интересы государства блюсти. Так что вы мне ответите?
— В моей семейной жизни никаких изменений нет и быть не может. Я люблю свою жену и менять ее на иную женщину не собираюсь, — сухо ответил Родион Кузьмич. — Достаточно?
— Замечательно! — всплеснул я руками. — Я очень рад, что вы настоящий семьянин. А теперь расскажите — как вы собираетесь перевезти во Францию свою жену?
— О чем это вы?
Эх, а врать-то гражданин коллежский асессор не умеет. Глазенки, разумеется, пучит старательно, но перебарщивает.
— Не мнитесь, Родион Кузьмич, рассказывайте, — попытался я приободрить своего коллегу, но он пока не понимал — а что же от него хотят.
— Товарищ начальник… — начал возмущаться «зубр от внешней торговли», но тут я его перебил:
— Нет, гражданин Петришевский, теперь мы с вами уже не товарищи, извольте обращаться ко мне так, как положено подследственному — гражданин начальник. А чтобы не было никаких недоразумений, я стану вести беседу под протокол. Правда, — признался я. — чисто формально я не имею права заполнять протокол, потому как уголовное дело в отношении вас еще не возбуждено, но я же здесь главный начальник, кто меня осудит? И адвокатов тут нет, не придерутся. А отчего я спрашиваю про жену, да про то, как вы собираетесь ее сюда везти, потому что две разные статьи получаются. С вашими кражами, — вздохнул я, постучав по папке «На подпись». — Статья одна — злоупотребление служебным положением, присвоение государственного имущества. Статья тяжелая, но покамест, на расстрел не тянет. Так, пятнадцать лет лишения свободы, с конфискацией имущества. Не сомневаюсь, Советская власть амнистию объявит, отсидите не больше пяти лет, а то и меньше. Другое дело, если вы собираетесь везти жену — гражданку РСФСР, незаконно, или по поддельному паспорту. Тут вам и незаконное пересечение границы, и подделка документов. А возможно, что и связь с зарубежными посольствами. С латышским или эстонским? С кем вы связывались, чтобы вытащить жену из России?
Врал я отчаянно. Только за покушение на кражу пятидесяти с лишним тысяч франков Родиона Кузьмича однозначно ждал «вышак». Но он-то этого не знал.
— Олег Васильевич, это просто ошибка, — заволновался Петришевский. — Жена у меня в Москве, она никуда не поедет. А в третьем экземпляре контракта, я просто совершил ошибку, не поставив нуль. Вот и получилось, что вместо шестидесяти тысяч указано шесть.
 
— Ай-ай-ай, господин коллежский асессор, — покачал я головой. — Как же вы до такого чина-то дослужились? Я вам что-то про шесть тысяч говорил? Я же вам вообще никаких цифр не называл. Я же сказал — меня сейчас интересует другое. Как вы планировали вывезти к себе жену?
— Я не планировал никого никуда вывозить, — продолжал упорствовать Петришевский, хотя в этом уже не было смысла. — И цифры в экземпляре контракта — случайность. И не ловите меня на слове. Я сам только что вспомнил о своей ошибке.
— И счет уже подготовили к оплате? — хмыкнул я. — Не слишком ли много ошибок для опытного дипломата, занимавшегося торговыми сделками? И вы считаете, что трибунал вам поверит?
Петришевский расправил плечи и усмехнулся:
— Мы с вами во Франции, в помещении торгпредства, а не в Москве. Если бы вы являлись посланником, а мы сидели в русском посольстве — куда ни шло. А здесь-то что вы со мной сможете сделать?
А ведь он прав, мерзавец. Я его здесь ни под арест не отдам, ни к стенке не поставлю. Зато я уже ни капельки не сомневаюсь, что передо мной сидит вор. Что мне с ним делать, стану думать позднее, а пока надо вывести дурака на чистую воду, да так, чтобы и он сам понял, что его вывели и рассказал мне все, что меня интересовало.
— А мне обязательно нужно с вами что-то делать? — пожал я плечами. — Я могу просто собрать весь наш коллектив, расскажу, что гражданин Петришевский — пройдоха и вор. А еще — что он убийца.
— Вы, гражданин начальник, не заговаривайтесь, — огрызнулся Родион Кузьмич. — Если вором еще посчитать можно, то уж убийцей-то никак!
Мне захотелось стукнуть кулаком по столу, но я сдержался.
—Петришевский, ты что, дурак? Тонна пшеницы стоит шестьсот франков, а тебе ее предлагают по шесть, неужели не задумывался, почему? А ты еще мне тут горбатого лепишь — рисуешь, по триста шестьдесят франков за тонну. Да мне уже был повод задуматься — отчего так скромно? А шесть за тонну, это что?
— А что? — воззрился на меня Петришевский. — Может, зерно подмокло, пока из Италии везли, может еще что.
Ага, из Италии зерно повезли.
— Вот я и спрашиваю, вы дурак, или прикидываетесь? В Италии с зерном очень плохо, а если его повезли во Францию, то что-то не так. Что с пшеницей? Спорынья? Вы собирались отравить своих же? Ну ты и сволочь…
Петришевский лишь криво усмехнулся.
— Что ж, Родион Кузьмич, вы сами напросились, — вздохнул я, потянув на себя ящик стола, где у меня лежали канцелярские товары, запасные ручки и карандаши. — Если не удастся выдать вашу смерть за самоубийство, мы жребий метнем — кто в полицию сдаваться пойдет. А самое любопытное, что нас оправдают. Французские присяжные тоже люди, поймут, как это своих сограждан травить.
Ящик скрипел противно, перья и ручки зашелестели, словно патроны, а я, сделав не слишком-то добрую улыбку, оч-чень медленно вытаскивал из-за стола свою руку.
— Ну, давай, крыса, накинься-ка на меня, — предложил я Петришевскому. — А лучше — к двери беги, а я уж тебя в затылок стрельну. Не бойся — больно не будет.
Родион Кузьмич вскочил с места, глазенки забегали. Верно — и на меня кидаться страшно, и убегать тоже.
— На место! — рявкнул я, стукнув-таки кулаком по столу.
Петришевский брякнулся на стул, а по его глазам я понял, что он готов.
— Так что с пшеницей? Спорынья?
— Фузариоз, — глухо ответил Родион Кузьмич.
— И чем он лучше, нежели спорынья?
— Если зерно со спорыньей, то у человека видения начинаются, а потом он дышать не может, — пояснил бывший коллежский асессор.
Ясно. Ученым языком говоря — галлюцинации и паралич дыхательных путей.
— А при фузариозе, если из зараженной муки хлеб испечь, то очень похоже на опьянение — голова кружится, тошнить начинает, потом в сон клонит. У нас бы никто на подобное и внимание не обратил. Подумаешь, голова болит. Небось, с похмелья. Поболит, перестанет.