"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

– Трезвомольцы, – хмыкнул Степан Степанович, но съежившись под пронзительным взглядом мой бывшей подруги, примирительно сказал. – А я чё, чё-то плохое сказал? Я ж говорю – ребята дельные.
Мне стало любопытно, что за «трезвомольцы» такие? Я кивнул, а Тимохин только руками развел – мол, хозяин-барин.
От завода до двухэтажного барака, где проживали «трезвомольцы», можно пройти пешком. Введя нас внутрь, Полина-Капитолина принялась комментировать:
– Вот, здесь, на первом этаже, семейные ребята живут, а на втором мы.
Мы поднялись на второй этаж, где имелось восемь дверей, но пользоваться можно было только одной- остальные отчего-то заколочены.
– Вот здесь вот наша коммуна и живет, – гордо сказала Капитолина-Полина, показывая на длинный ряд кроватей, аккуратно заправленных одеялами. – Всего десять девушек, и двадцать мальчиков.
Здесь же находилось два шкафа и длинный стол, на середине которого стояло штук десять мисок, кружки и груда деревянных ложек. Тут же сидели молодой человек и девушка, читавшие газеты. Увидев нас, они встали и сдержанно поклонились.
– Это наши дежурные – Маша и Петя. Пока остальные товарищи на работе, они следят за порядком, полы моют, готовят обед и ужин, – сообщила Капитолина-Полина. – Дежурные вечером политинформацию проводят.
Значит, двадцать мальчиков и десять девочек? Ну и ну. А я-то думал, что после смерти Аглаи идея свободной любви в Череповце исчезла. Вон, Тимохин опять поморщился, словно лимон съел. Но я, как оказалось, плохо подумал, а здешняя коммуна еще интереснее. Правда, слегка напоминает казарму. Троцкому бы понравилось.
– Иван Васильевич, я вам уже много раз говорила – наша коммуна социалистическая. У нас все вещи общие, за исключением нижнего белья. – Топнула ногой Капитолина-Полина. Повернувшись ко мне, гордо сказала. – У нас запрещены азартные игры, непристойные песни и пляски. И никакого разврата здесь быть не может! Ежели, кто из ребят полюбят друг друга, то они женятся и уходят жить в отдельное помещение. Вон, скоро дети пойдут, надо детсад организовывать. А самое главное, что все дают клятву вести трезвый образ жизни. Ведь буржуазный класс своим непристойным поведением уничтожил основы здравого смысла и морали, а мы ее восстанавливаем.
На стенах висели книжные полки и два фотографических портрета – товарища Ленина, и бородатого товарища, чем-то напоминавшего Гришку Распутина. Владимир Ильич был снят по пояс, а вот товарищ с бородой, только по плечи. Не удержавшись, посмотрел книги. Нет, все политически выдержанные – Ленин с Марксом, и Троцкий с Бухариным. Еще затесалось несколько книг Максима Горького, и пара брошюрок пролетарских поэтов.
Нет, это не Распутин, но что-то в товарище меня смущало. И такое впечатление, что я где-то и когда-то видел этот снимок, но вспомнить не мог.
– А это товарищ Чуриков, основатель «Трудовой коммуны трезвенников». Я с ним в Петрограде познакомилась. Очень он умный человек и огромное дело для нашей страны делает – простой народ от пьянства излечивает. В Питере уже на трех фабриках его коммуны открыты, а мы чем хуже?
Вспомнил! Это же «братец» Иоанн Чуриков, лечивший пьянство. Он, вроде бы, был кем-то вроде экстрасенса, а еще организовывал коммуны, напоминавшие секты. Мне, в свое время, пришлось немного поработать по воинствующим сектам, представляющим угрозу для государства и, соответственно, изучать и разновидности русских сект, и биографии основателей.
– Товарищ Полина… – начал я, и сбился. – Или Капитолина?
– Капитолина, – поджала губки моя бывшая подруга. И не лень же ей столько раз менять имена и фамилии? Вспоминай теперь.
– Хорошо, – покладисто кивнул я. – Товарищ Капитолина, а почему здесь товарищ Чуриков не в полный рост?
– Так там крест был и книга какая-то, божественная, – пожала плечами Капитолина. – А у нас в коммуне половина ребят комсомольцы, зачем нам фотография с крестом?
Да, действительно. Зачем комсомольцам портрет священника с наперсным крестом, да еще рядом с товарищем Ленина? А что тут сказать? Не настолько хорошо я знаю учение Иоанна Чурикова, чтобы сразу же заявлять, что это противоречит комсомольской этике. «Трезвомол» Иоанна Чурикова просуществует до конца двадцатых годов, а потом все его коммуны прикроют. Может, и зря? Сектанты они, или нет, но Советскую власть поддерживали, и народ от пьянства отучали. А может, потому и прикрыли?
 
– Владимир Иванович, а где же ваше колечко? – медовым голосом поинтересовалась Капитолина.
– Колечко? – не враз я и понял, потом дошло. Она же имеет в виду обручальное кольцо. И что соврать-то? Хотел сказать, что колечко в Париже оставил, у жены, побоявшись, что украдут в дороге, но зачем кому-то знать, где я обитаю в последнее время? Ответил просто: – Вначале носил, а потом перестал. Все время казалось, что съезжает.
Не знаю, поверила ли товарищ Капитолина-Полина, но я пересказал ей факт из своей реальной жизни – той жизни, которую вел до попадания в тело Аксенова. Я и на самом деле носил обручальное кольцо только первый год, а потом перестал. Впрочем, все равно женщины говорили, что у меня на лбу написано, что женат.
Пожалуй, про «трезвомол» я Владимиру Ильичу расскажу, пусть посмеется. А может и нет, опечалится. Ленин, хотя и терпит секты, но не очень-то жалует сектантство и оккультизм.
– Товарищ Аксенов, а вы где остановились? У тетки? – поинтересовалась Капитолина.
Я только пожал плечами, потому что и сам еще не знал, где остановился. Может, отправлюсь к тетушке, а может губисполком куда-нибудь да пристроит.
– Капитолина, не привязывайся к человеку. Не видишь, он занят, – слегка приструнил мою несостоявшуюся жену товарищ Тимохин, увлекая меня за собой, на выход.
Преследовать нас Капитолина не стала, и мы с Тимохиным благополучно вышли на улицу, уселись в санки и помчались к зданию губисполкома.
В кабинете у Тимохина было тепло, и я с удовольствием снял шинель. Увидев два ордена, председатель губисполкома присвистнул.
Тимохин перво-наперво напоил меня чаем с сухариками.
– А что, паек для ответственных работников отменили? – удивился я.
– Да ну, Владимир Иванович, какой паек? – махнул Тимохин рукой. – У нас, как у всех совслужащих, общий паек. На месяц положено пятьдесят фунтов муки, картошки тридцать фунтов, да капусты. Мясо, если убоина есть. Но по мясу губерния за прошлый год план не выполнила, все в центр отправлено. Ну, масло там, фунт, сахара фунт, если от детских пайков останется.
– Это как? Что значит – детский паек?
– Мы в прошлом году решение приняли – всем городским детишкам до десяти лет, каждый месяц по десять фунтов манки давать, фунт сахара и два фунта масла. Если на эти пайки хватает, то и нам достается. Нет, значит нет. Не скажу, что шикарно живем, но с голоду не пухнем. Сам вспомни, как в восемнадцатом-то году было?
Вспоминая восемнадцатый год, я кивнул. Да, в том году гораздо хуже с продуктами было, но ничего, пережили.
– А вообще, молодцы, Иван Васильевич, что завод сохранили, – похвалил я Тимохина.
– Так это не я, а рабочие, – застеснялся Тимохин. – Я же, после ранения завземотделом был, насмотрелся, как крестьяне пашут, да чем боронят. Хорошо, если у половины мужиков плуги есть, а ведь кое-кто по старинке, сохой пахал. Это же и для лошади тяжело, и для мужика. А бороны деревянные? Да иная кобыла такую борону с места не сдвинет, а не то, что работать. У нас же, сам знаешь, всех справных коней в армию позабирали, только одры остались. Вот, начали мы с директором завода кумекать – как же нам дальше-то жить? Не век же война будет, верно? А как закончится, так и пахать надо, и сеять. Паек рабочие получают, стало быть, пусть работают. До революции-то четыреста человек трудилось, а нынче половина осталась. А потом кто в армию ушел, кто в деревню уехал. А если суда не ремонтируют, так пусть что-то другое делают. И стали потихоньку плуги делать да бороны. Кое-что у крестьян меняли, но ведь откуда у мужиков лишний хлеб, чтобы на плуг обменять? Но делали, вроде бы, впрок. Вот, дождались.