"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
— А почему Лирские? — не понял я.
— Да потому что наши рубли ни хера не стоят, а франки с фунтами только у спекулянтов. Получается, самая надежная валюта в Крыму — турецкие лиры. У меня два офицера, не самые худшие, к слову, застрелились, когда узнали, что их жены на панель вышли. Те солдаты да офицеры, что в тылу, в зачет жалованья хотя бы крестьян грабить могут, а кто на передовой?
— В общем, все очень грустно, — подвел я итог. Посмотрев на Слащева, спросил: — Так как вы считаете, Яков Александрович, стоит ли правительству Юга России заключить с нами мир?
— С вами, это с кем? — опешил Слащев.
Теперь настал черед удивиться мне.
— Как это с кем? С Советской Россией. Вам же господин Волошин меня представил — Владимир Иванович. А если полностью, то моя фамилия Аксенов — полномочный представитель Совета народных комиссаров РСФСР, личный посланник Ленина.
— Ни хера себе!
Я поначалу решил, что это Слащев. Нет, это сказала Ниночка Нечволодова.
Глава 16. На волне моей памяти
Генерал слегка насторожился, а глаза его жены превратились в узкие щелочки — прищур снайпера, выбравшего себе цель и готовящегося нажать на спусковой крючок. Но ни Слащев, ни кавалерист-девица за револьвер не ухватились, уже хорошо. А я-то ждал, что кто-то из них скажет — сколько я порубал красной сволочи!
— Да, господа, у меня к вам просьба, — попросил я, обведя взглядом белогвардейцев. — Если соберетесь выдавать меня контрразведке, попрошу отпустить Максимилиана Александровича. Он здесь человек сторонний, а я просто воспользовался его наивностью и простотой.
Волошин возмущенно тряхнул своими лохмами.
— Нет уж, Владимир Иванович, вы уж из меня совсем-то дурака не делайте. Я прекрасно отдавал себе отчет — кто вы, и какова ваша цель, а не только то, что вы ценитель поэзии.
— А разве полномочные представители Совнаркома любят стихи? — с легкой издевкой поинтересовалась Ниночка.
Вместо ответа, я принялся читать:
— Я мысленно вхожу в ваш кабинет…
Здесь те, кто был, и те, кого уж нет,
Но чья для нас не умерла химера,
И бьётся сердце, взятое в их плен…
Бодлера лик, нормандский ус Флобера,
Скептичный Франс, Святой Сатир — Верлен,
Кузнец — Бальзак, чеканщики — Гонкуры…
Их лица терпкие и чёткие фигуры
Глядят со стен, и спят в сафьянах книг.
Их дух, их мысль, их ритм, их бунт, их крик…
Я верен им… но более глубоко
Волнует эхо здесь звучавших слов…
Стихотворение Максимилиана Волошина длиннее, нежели текст песни. Сидя за столом у Слащева, я прочитал его полностью, но здесь приводить не вижу смысла, оно доступно.
Я открыл для себя Волошина давным-давно благодаря культовому, как нынче принято говорить, диску «На волне моей памяти». Мои друзья и приятели времен студенческой юности «западали» на песню бродячего школяра — она прекрасно пелась в легком подпитии, но мне больше нравилась именно эта, про кабинет. Наверное, потому что всегда был неравнодушен к книгам.
Не хочу хвастаться, но стихи я читать умею, потому сумел произвести некоторое впечатление и на самого автора, и на Слащева и, похоже, на Нину Николаевну.
— Браво! — похвалила меня кавалерист-девица и, как мне показалось, искренне. Сам генерал лишь покачал головой и вытащил портсигар. Открыв створки, кивнул. — Прошу…
Я отказался, а Максимилиан Александрович радостно ухватил генеральскую папироску. Нина Николаевна тоже закурила какую-то вонючую пахитоску.
— Я одного не пойму, — выпустив дым в потолок, сказал генерал. — Зачем это красным? У вас, как ни крути, более выгодное положение. В девятнадцатом, когда Деникин шел на Москву, у вас был смысл. Ладно, если бы Польша вас разгромила в хвост и гриву… Кстати, у поляков имелись все шансы. Ваш полководец Тухачевский так славно подставился под удар. — Слащев мечтательно зажмурился, еще раз выпустив колечко дыма. — Он оголил левый фланг, кинул тылы, несся, словно в сортир при поносе, Пилсудскому нужно быть круглым дураком, чтобы не воспользоваться. И вот незадача — Тухачевского арестовывают, фронт останавливается, а старый служака Шварц все приводит в надлежащий вид. Подождите-ка…
Слащев затушил папиросу, вытащил из портсигара новую, снова закурил. Посмотрев на меня еще пристальнее, нежели пятью минутами раньше, сказал:
— Мне называли фамилию чекиста, арестовавшего Тухачевского…
— Ага, он самый и есть, — кивнул я, отчего-то испытав желание закурить. Уже потянулся к портсигару, но поборол себя.
— Вы же сказали, что вы представитель Совета народных комиссаров РСФСР, личный посланник Ленина, — хмыкнула Нина Николаевна.
— А в чем здесь противоречие? Я действительно представитель Совнаркома, а еще с недавних пор начальник отдела внешней разведки ВЧК, — слегка приврал я, потому что приказ о моем назначении еще не подписан. — Вы сами знаете, что работу дипломатов предваряют разведчики.
— А еще есть сведения, — сказал Слащев, потом уточнил, — или сплетни. Мол, этот Аксенов едва не поставил к стенке самого Троцкого, когда тот попытался заступиться за Тухачевского, пресек мародерство красноармейцев в Львове, инспирированное жидами
— Слухи сильно преувеличены, — усмехнулся я. — Тухачевского я и на самом деле арестовал, мародерство пресекло руководство Первой конной. А к отставке Склянского я если и приложил руку, то лишь отчасти.
— Крупная птица, — покрутила головой кавалерист-девица. — Яша… Яков Александрович, а может стоит сдать молодого человека в контрразведку?
— Ну вот, как всегда, — вздохнул я с грустью, потом пожаловался. — Только начнешь разговаривать с интересным человеком, а тут — бац, он тебя в контрразведку сдает. Бывал я в контрразведке — и в вашей, только на севере, и в английской. Честно скажу — не понравилось.
— Владимир Иванович, никто не собирается сдавать вас в контрразведку, — устало сказал Слащев и укоризненно посмотрел на боевую подругу. — Ниночка, не шути так.
Та, без малейшего смущения пожала плечиками и с любопытством посмотрела на меня — мол, посмотрим, что ты за фрукт такой. Я тоже ответно пошевелил плечами и перевел взгляд на генерала.
— Забавно, — проговорил Слащев. — Кто бы мне сказал месяц назад, что стану сидеть за одним столом с чекистом, пристрелил бы.
— Все в этой жизни течет, все изменяется.
— Мне бы хотелось услышать ответы на два вопроса. Первый — почему красные, точнее, — Ленин, коль скоро вы его представитель, собрался заключать мир со своим классовым врагом. Тем более, что скинуть нас в море вам не составит труда. Второй вопрос — почему с этим вопросом — простите за тавтологию, вы решили обратиться именно ко мне? Вы же знаете, я генерал без армии.
Рубака Чернота исчез. Теперь передо мной сидел Хлудов — жесткий профессионал, аналитик. Ах, Михаил Афанасьевич. Не пишут о том ни Варламов, ни другие ваши биографы, но вы явно были знакомы с генералом Слащевым.
— Позвольте, начну со второго вопроса. С кем именно вести переговоры для нашего правительства неважно. Но Врангель не пожелает вести переговоры о мире, он уже настроен на эвакуацию. Его помощник и руководитель обороны Крыма Кутепов — как самурай при своем дайме. Что Врангель скажет, то тот и сделает. Касательно вас… Вы, несмотря на отставку, влиятельная фигура в армии. Мне известно, что лично вы уже выступали за заключение мира с Советской Россией. Боюсь ошибиться, но это могло быть в январе сего года, еще при Деникине. Потом вы обращались к Врангелю. И в том, и в другом случае, с вами не захотели разговаривать.
— Владимир Иванович, кто у нас работает на чека? Антон Иванович или сам Врангель? — с изумлением спросил Слащев. — В обоих случаях я беседовал тет-а-тет.
И что тут сказать? Не скажешь же, что я читал «Мемуары и документы» генерала Слащева, за публикацию которых Врангель приказал лишить Якова Александровича мундира. Потому ограничился многозначительным взглядом.