"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

  
Глава 7. Офицерская честь
 
Конечно же, разгильдяйство Татьяны и Исакова можно подать как проявление бдительности: внештатный сотрудник особой группы ВЧК и техсотрудница оной группы, обратив внимание на подозрительную незнакомку, бла-бла-бла, заманили ее на бронепоезд и произвели арест. Такую деталь, как покушение на убийство начальника Архчека товарища Аксенова, мы выпускаем.
Можно походатайствовать перед руководством ВЧК о награждении техсотрудницы отрезом сукна на новую юбку, а сотрудника… Чем бы этаким Петровича наградить? Красными революционными шароварами — банально, да и не дадут их ему, энтими шароварами награждают только красных курсантов за успехи в БП и ПП. Ладно, обойдется Петрович благодарностью товарища Дзержинского, что тоже немало для бывшего офицера.
Вот только свою «отмазку» Танюхе с Исаковым придется отрабатывать — как следует обыскать задержанную «нищенку». Они посопротивлялись, повякали — дескать, противно воинской чести, природной девичьей скромности, но пошли. А кто еще станет обыскивать женщину? Красноармейцы? Ага, они обыщут… Мне?! Будет ситуация безвыходная, стану копаться в женском белье, вонючем, скорее всего, но если есть возможность свалить это на других, то почему нет? Еще подключу Книгочеева, товарищ отставной жандарм опыт имеет, проконтролирует.
Обыскали. Со слов Татьяны, поглядывавшей на меня с мрачным негодованием — прощупали все швы, развернули каждую складку, но не нашли ничего, даже пресловутого шелкового лоскутка, где, по мнению авторов шпионских романов, записаны данные разведчика и стоит подпись его начальника. Правда, в узелочке, оставленном в купе, отыскалась пара вещиц, плохо вязавшихся с обликом нищенки — баночка увлажняющей помады для губ и две купюры, достоинством в тысячу польских марок каждая. Кстати, бумажки новые. А баночка, которой положено быть слегка жирной, отчего-то сухая. Так, открываем.
Баночка оказалась заполненной порошком белого цвета. Возможно, это ваниль, но скорее всего, нечто иное. Надо бы взвесить, а на глазок — грамм двадцать, если не больше.
— Кокаин? — спросил Книгочеев, с интересом наблюдавший за моими манипуляциями. Не дожидаясь ответа, Александр Васильевич послюнил мизинец, подцепил пару крошек и положил их на кончик языка. Прислушался к собственным ощущениям и изрек: — Точно, кокаин.
Ходячая лаборатория, блин. Впрочем, как помню по старым фильмам, именно так инспектора Скотланд-ярда и определяли кокаин. Слегка горчит, и язык немеет. В тысяча девятьсот двадцатом году нет ответственности за хранение наркотиков, а в мое время это бы потянуло на уголовный срок.
Скорее всего, женщина не относится к действующим разведчикам оффензивы. Кто из руководителей «двуйки», будучи в здравом уме, доверит наркоманке выполнение ответственного задания? Впрочем, кто его знает. Время такое, что употребление кокаина еще не являлось чем-то постыдным. Напротив, среди европейской богемы это достаточно модный тренд.
Я попытался рассмотреть женщину повнимательнее — характерных признаков наркоманки, вроде расширенных зрачков, подрагивающих ноздрей, не углядел, но визуальный осмотр тоже ни о чем не говорит. Вот, ежели бы, взять у женщины анализ крови, тогда да.
— Кто вы по национальности? — поинтересовался я.
В ответ — презрительно скривившиеся губы, презрительный взгляд. Кажется, даже нос и уши «нищенки» излучают презрение.
— Вот и отлично, — кивнул я. — Значит, станем исходить из первоначальной версии. — Покосившись на Татьяну, спросил: — Женщина, когда просилась на поезд, себя как-нибудь называла?
— Вроде, Марьяна, — неуверенно сказала Таня.
— Марьяна, я точно помню, — дополнил Исаков.
— Вот и славно, — демонстративно потер я руки. — Александр Петрович, раз начали, вам и продолжать. Садитесь. Составите справку. — Дождавшись, пока Исаков усядется за стол, принялся диктовать: — Марьяна, Родства Не Помнящая — да, с большой буквы, год рождения неизвестен, мещанка из Киева, род занятий — не имеет. Принята на борт бронепоезда пятнадцатого июля тысяча девятьсот двадцатого года, подозревается в экстремистских действиях против Советской власти.
 
— Готово, — доложил Исаков.
— Отлично, — похвалил я Петровича, потом наложил на справку свою резолюцию, проговаривая вслух каждое слово: — Передать в распоряжение АРхчека. Особоуполномоченный ВЧК Аксенов.
Первый понял мою игру Книгочеев. Еще бы, в жандармерии дураков не держали.
— Как вы ее собираетесь этапировать? — поинтересовался бывший ротмистр.
— Доедем до Москвы, снаряжу конвой, — пожал я плечами. — Чего тут сложного? Мне все равно посылку от Спешилова отправлять, заодно уж… Довезут женщину до Архангельска, поместят в городскую тюрьму. Впрочем, лучше на Соловки, нечего ей в городе делать. Я приеду — разберусь.
— Владимир Иванович, — с убедительным беспокойством за судьбу «нищенки» заговорил экс-жандарм. — Вы же в Архангельск вернетесь через полгода, а то и позже? Она что, так и будет на Соловках?
— А куда ей спешить? — хмыкнул я. — Год посидит, два, что с того? Соловки места цивилизованные, белые медведи давно не ходят.
— Холодно там, помрет женщина, — невзначай обронил Книгочеев.
— Помрет — еще лучше, значит, мне с ней возиться не придется. Да и не факт, что помрет. Женщина молодая, здоровая, три года для нее ерунда.
— А если забудете про нее? Или, тьфу-тьфу, по дереву постучу, с вами случится что, так и станет сидеть? Если она в тюрьме или в лагере будет числится за самим Аксеновым, ее откуда никто не вызволит.
— Типун тебе на язык, товарищ Книгочеев, что со мной случится? — возмутился я, потом вздохнул: — Хотя, в этом мире может быть все. Но если и так, тоже не страшно. К десятилетию революции — а это всего-то через семь лет, обязательно объявят амнистию. Вон, товарищ Морозов в Шлиссельбургской крепости дольше сидел, четверть века, и ничего. А Феликс Эдмундович?
Татьяна, молча слушавшая нас, включилась в игру.
— Владимир Иванович, вы не правы. Марьяна — это не революционерка, не народоволка. Семь лет для женщины — огромный срок. Сами посудите, что с ней через семь лет будет? Надо бы что-нибудь другое придумать.
— А что я придумаю? — развел я руками. — Вот, дорогие товарищи, сами-то посудите, разговаривать она не хочет, что дальше? Да на хрен мне это надо. Была бы она полькой, то по заключению перемирия можно было ее на своих обменять. А так, ну кому она нужна? Паровоз тормознуть, вывести на насыпь и расстрелять? Можно, но не хочется из-за одной дуры время тратить. Остановимся, с маршрута собьемся, нагоняй потом. Грохнуть и на ходу выкинуть? Но мы же не уголовники какие, чтобы женщину в вагоне мочить и с поезда сбрасывать. Можно бы дамочку в особый отдел Юго-Западного фронта сдать, обратно в Львов отправить, так тоже нет оснований. Может, она меня ограбить хотела, никакой политики? Так что позовите Ануфриева, пусть он ее в арестантское купе определит, часового приставит.
Женщину увели, народ кроме Татьяны разошелся. Александр Петрович перед тем как закрыть за собою дверь, «одарил» меня таким взглядом, что я испугался — не застрелился бы бывший штабс-капитан.
Таня, забравшись на жесткое сиденье с ногами, задумчиво изрекла:
— Я иногда думаю — что мне на том свете будет? За ту сыворотку правды, да за допрос сегодняшний? Вот ты, Владимир Иванович, не боишься, что тебя наказание ждет?
— За что? — поинтересовался я. — За то, что людей через колено ломаю или за то, что свое дело делаю?
Говорить о высоком не хотелось. И впрямь — какие высокие материи, если спать хочется? Я подошел к Тане и, приобняв девушку за плечи, сказал:
— Тань, ты не заморачивайся пока. Попадем на тот свет, там и посмотрим. Если заслужили, наказание примем достойно. Будем с тобой в одном котле с кипящей смолой сидеть, анекдоты друг другу рассказывать. Так что, запоминай анекдоты, чтобы лет на тридцать хватило.
— Почему на тридцать? — вскинула Танька голову. — Маловато будет.