"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Татьяна шмыгнула носом, ушла в свое купе и вернулась с котелком.
— Гречневая каша с мясом, — гордо сообщила девушка, ставя передо мной посудину и вручая ложку. Вздохнула. — Правда, уже остывшая. Подогреть?
Я только отмахнулся. Чего там греть, ее есть надо.
Посмотрев на меня, боевая подруга хмыкнула:
— Я-то надеялась, что начальника в гостях покормят, сама бы кашку за милую душу срубала.
Хотел сказать, что в устах выпускницы гимназии «срубала» звучит грубо, но рот уже наполнился слюной, и замечание где-то затерялось. Я подтянул к себе котелок, но из вежливости кивнул Таньке — мол, присоединяйся. Жеманиться та не стала, быстренько метнулась за второй ложкой, и мы принялись наперегонки уничтожать пусть и остывшую, но такую вкусную кашу.
К моему удивлению, прожорливая Татьяна Михайловна сдалась первой. Отложив ложку, грустно сказала:
— Аппетит я вашим шоколадом перебила, товарищ начальник. Ладно, пойду чайник кипятить.
Наевшись, я подобрел и уже мог поговорить и порассуждать. Например, откуда взялся такой дефицитный продукт, как гречневая каша да еще и с мясом, но Таня не дожидаясь вопроса пояснила:
— Карбунка сегодня расстарался — у армейцев паек на нас выбил. Они поначалу кочевряжились, но узнали, что мы из особого отдела, на целую неделю выдали. И крупы дали, и две бараньи туши.
Вот ведь, какой злодей, мой начпоезда. Пользуется служебным положением и правильно делает. Не начнешь пользоваться, будешь голодным сидеть.
— Чем занимались сегодня? — поинтересовался я. — В город ходили? Народ о чем болтает?
— Ходили, — кивнула Таня. — Но того, о чем болтают, половины не поняла. На базаре по-польски говорят, по-малоросски, да по-немецки. Немецкий-то еще ладно, с грехом пополам, а на остальных — полный алез, как говорит мой начальник.
Я уже перестал смущаться, оттого что мое окружение «наловило» слов-паразитов из моего лексикона.
— А из того, что разобрать удалось, о чем можешь рассказать? — настаивал я.
— Владимир Иванович, миленький, я помню, что даже сплетни могут стать информацией, но здесь, как ты сам говоришь — сплошная хрень, — сморщилась Танька, словно лимон надкусила. — Одни говорят, что русские скоро Львов оставят, венграм его отдадут. Другие, что Польша обратно все заберет. Третьи — немцы придут. А еще услышала, — хохотнула девушка, — что товарищ Троцкий собирается на Галичине еврейское государство устроить, скоро сюда из Польши да из России всех жидов перевезут. Вот такие вот слухи.
М-да… Польша заберет — ладно, правдоподобно, но Венгрия-то с какого боку? Между мадьярами и Галичиной еще Чехословакия лежит. А уж еврейское государство в Карпатах, это вообще нечто! Хотя, что-то в этом есть.
— А про погром что-нибудь говорят? — поинтересовался я.
— Так что говорить-то? — пожала плечами Татьяна. — Погром — привычное дело. Во Львове что ни год, то погром. То русские придут, то малороссы. А уж такого погрома, что поляки в восемнадцатом устроили, никогда не было — не то сто, не то тысячу жидов убили. — Посмотрев, как я скривил физиономию, девушка поправилась. — Ладно-ладно, не жидов, а евреев. А красноармейцы, говорят, всех подряд грабили, но никого не убили, а наоборот, их самих потом расстреляли. И знаешь, кто их расстреливал?
— И кто? — вяло поинтересовался я, посматривая на чайник. Отчего-то я знал ответ.
— Незаконный сын товарища Ленина их расстреливал, некто Аксенов! — сообщила Татьяна торжественным тоном.
Вона как. А ведь я только сегодня приехал во Львов, никого не расстреливал, но слухи опередили. Да, а когда я успел стать сыном Ленина? Недавно ж еще был сынком Дзержинского. Повышение, однако.
— Эх, знал бы покойный батюшка, что болтают, он бы на пару с матушкой в гробу перевернулся, — грустно произнес я.
— А ты сирота? — удивилась Татьяна.
— Ты же сама хвасталась, что мое личное дело смотрела.
— А там об этом ничего нет. И автобиографии твоей нет, только анкета.
Да, все правильно. Мое личное дело, лежавшее в отделе кадров Архчека – только формальность, пара бумаг да телеграфная «лапша» с приказами о назначении, а главная папка лежит в Москве, на Лубянке. Кстати, любопытно было бы ее посмотреть, но кто даст?
 
— Знаешь, о чем еще люди во Львове болтают? — спросила Танька.
— Откуда? Я бы с удовольствием послушал, интересно.
— Болтают, что Тухачевский свою жену застрелил, когда ее с любовником застал.
— А любовника? — усмехнулся я.
— Любовника? Вот, про любовника ничего не говорят. Наверное, его он тоже застрелил, — предположила Таня, а потом ехидно добавила: — Но главное не это. Главное, что Троцкий хотел дело на тормозах спустить, но приехал Аксенов, Тухачевского арестовал, потому что Троцкого не боится.
Ну вот, еще чудесатее. Тухачевский жену застрелил… А ведь будет эта сплетня гулять по миру, передаваться из поколения в поколение, чтобы потом народ говорил — а знаешь, как на самом-то деле было? Ладно, сплетней больше, сплетней меньше.
Думал, что слопаю весь котелок, но каши оказалось так много, что я не справился, сложил «оружие». Татьяна, посмотрев на меня, вздохнула и опять взялась за ложку.
— Вот, ничего не могу с собой поделать, — пожаловалась девушка. — Если есть еда, ее надо слопать. Мне еще маленькой батюшка говаривал — мол, Танюха, куда в тебя столько влазит? Твоему аппетиту бывалый боцман позавидует.
Я мысленно поставил отставному кавторангу жирный минус! Дурак он, ничего в воспитании не понимает. Если дочка любит покушать — пусть себе кушает, на здоровье. Радоваться надо, а не оговаривать девку. У нас с женой были другие проблемы — дочка есть не очень любила, мы радовались, если Сашка ела хотя бы конфеты и печенюшки, а когда в десятом классе объявила, что она, дескать, толстая, наступил караул — с тех пор, словно коза, употребляла только растительную пищу.
Татьяна, между прочем, не производила впечатления толстушки. Рослая, как и положено русской женщине выросшей в Поморье.
Татьяна Михайловна, прикончив-таки кашу, принялась заваривать чай. Похвасталась:
— Чай настоящий купила. А то ты товарищ начальник все кофе хлещешь, а потом по ночам не спишь.
— А где купилки взяла? — удивился я.
— Так это, — слегка засмущалась девушка, — была у меня с собой шкурка песцовая. Отец на дорогу дал — мол, возьми Танька, вдруг пригодится. Вот и пригодилась.
— Не продешевила? — поинтересовался я.
— А кто его знает? Я ж никогда в жизни шкурки не продавала. Нет, вру. Разочек песца на четыре банки американской тушенки выменяла, но это давно было, при интервентах. Походила, поприценивалась. Один жид, еврей то есть, две тысячи марок предложил, другой четыре, а третий пять. Может, могла бы и больше выручить, но бродить надоело. Я прикинула — фунт чая, а фунт тутошний больше, чем у нас, тысячу марок стоит, шелковые чулки — тысяча. Так что, как предложили пять тысяч, решила, что цена подходящая. Я и взяла фунт чая, чулки, две пары — для себя и для мамы, а для отца купила «Жилет» и четыре лезвия к нему. Батюшка давно собирался вместо опасной бритвы станок купить, но все никак собраться не может. Вот и решила ему подарок сделать.
А молодец Танюшка! Не забыла родителей. Им будет очень приятно. Только поворчат, что девчонка от себя оторвала, чтобы порадовать стариков. Я же и сам отец, все понимаю.
Эх, что-то я расклеился. Сашку вспомнил… Как она там? Нет, надо гнать эти мысли, не то слезу пущу. Нельзя думать о тех, кто остался дома.
— Володь… Владимир Иванович, я и тебе подарок купила. Ты ж говорил, что хотел почитать Даниэля Дефо. Вот, купила…
Танюха бережно положила на стол книгу. М-да… Слов нет. Верно, у гимназисток как-то голова иначе устроена, чем у девушек нашего, то есть, моего времени. «A Journal of the Plague Year» [74]. Я, конечно, по-аглицки шпрехаю, но не настолько, чтобы получать удовольствие от художественной литературы. Но что делать. Я даже чмокнул Танюшку в щечку и проникновенно сказал: