"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Мы с Иосифом Виссарионовичем внимательно слушали. Все-таки, глас народа — это глас божий. Может, еще что-нибудь интересное услышим? Но красноармейцы каким-то нюхом учуяли, что неподалеку стоит большое начальство, запереглядывались и начали расходится. Правильно делают. Я бы и сам на их месте сделал ноги. Подальше от начальства — здоровее будешь.
— Товарищ комиссар, а это до вас, — кивнул Евдоким Виктору на нас и тоже поспешил исчезнуть.
Спешилов, завидев своего непосредственного начальника, слегка опешил, но быстро взял себя в руки — особым чинопочитанием Виктор никогда не страдал, да и время еще не то, чтобы подчиненные приседали в присутствии руководства. Но все-таки где-то глубоко в душе у Витьки сидел офицер-строевик.
— Здравия желаю, товарищ член Революционно-военного совета, — поприветствовал дивизионный комиссар Сталина, пытаясь встать по стойке смирно, но помешали костыли. Увидев меня, комиссар вытаращил глаза. Кажется, он сейчас ляпнет: «Вовка, а ты как здесь оказался?»
Товарищ Сталин чинно пожал руку комиссару, я последовал его примеру. Но не удержался, обнял Спешилова.
— Только, поосторожней, — слегка поморщился Витька. — У меня ногу штыком пропороли, да два ребра сломано. А так — полная фигня.
— Ви маладец, таварыш Спэшилов, — похвалил Сталин комиссара, а потом, усмехнувшись в усы, вытащил из кармана шоколадку: — Владимир Иванович гаварил, что ви шоколад любите.
Про то, что Спешилов любит шоколад, я товарищу Сталину не говорил, хотя Витька и на самом деле очень любит шоколад. Впрочем, а кто его не любит?
Член РВС фронта посмотрел на нас, потом сказал:
— Ви, таварышы, пообщайтэс, нэ буду мешат.
Мы хотели возразить — мол, и вовсе вы нам не мешаете, но Иосиф Виссарионович лишь улыбнулся и пошел в госпиталь. Возможно, хотел посмотреть — как здесь заботятся о раненых.
Виктор кивнул на бревно служившее скамьей, мы уселись.
— Тебя сюда каким ветром занесло? — поинтересовался комиссар, а когда я сделал неопределенно-благостное выражение лица, кивнул с пониманием: — Ясен перец. Секрет.
— В России все секрет, и ничего не тайна, — вспомнил я классика.
Спешилов хмыкнул:
— Значит, это ты высокий начальник, что над Семен Михалычем приехал вершить суд и расправу?
Солдатское радио работает не хуже, чем сарафанное, только порой еще быстрее и точнее. Потому, сильно запираться нет смысла, и я отмахнулся:
— Суд был, а расправы нет.
— Апанасенко сняли, может, и меня надо снимать? — поинтересовался Виктор.
— О тебе речь вообще не шла. Поговори с товарищем Сталиным — мол, снимите с дивизии, дайте бригаду либо полк, — предложил я. — Хочешь, я сам с ним поговорю?
— Не надо, — помотал нестриженной головой Спешилов. — Я уйду, кто-то другой придет, а ему придется всю грязь разгребать. Нет уж, коли взялся, то до конца пойду. Скажи-ка лучше, как там Архангельск?
— Когда уезжал, на месте стоял, — пожал я плечами. — Но я уже сам больше месяца дома не был, может, что и случилось — Северная Двина из берегов вышла, белые медведи напали… Ну, если бы интервенты напали, ты бы уже знал. А если не слышал, значит никто не нападает.
Спешилов вздохнул.
— Да не вздыхай так тяжело, — успокоил я парня. — Война скоро закончится, вернешься ты к своей Анне. Ты же еще свадьбу «зажал», помнишь?
Виктор опять вздохнул.
— Комиссар, да ты что вздыхаешь? — удивился я. — Какой пример личному составу подаешь? Может, завел себе кого-нить, а теперь харе стыдно? Так не переживай, сам не проболтаешься, никто не узнает. — Комиссар продолжал молча вздыхать, и я усилил напор. — Давай, колись. Что у тебя стряслось?
Наконец-то храбрый комиссар сумел выдавить из себя:
— От Аньки только одно письмо за все время пришло. Может, она уже замуж без меня вышла? Я-то ей почти каждую неделю пишу, а все письма куда-то идут, словно в камский мох.
— Вить, ты что, ошалел? — с удивлением воззрился я на друга. — Ты что, не помнишь, как у нас письма ходят? Мне служебные депеши по неделе идут с фельдъегерской связью, а уж обычная-то почта… Если пешком идти, так быстрее будет. Наверняка в Москве, на почтамте, целая груда писем лежит.
— Думаешь? — робко поинтересовался комиссар.
— Вить, стопудово. Меня когда на польский фронт вытащили, Анна хотела вместе со мной ехать. Но вишь, я же не знал, куда отправят — на Западный фронт или на Юго-Западный. Да и не хотелось девчонку на фронт тащить, мало ли что.
Спешилов воспрянул духом, а я мысленно вздохнул — надо было взять письмецо у Анны, оставил бы в Москве. Вот, недодумал.
— Слушай, Володя, — поинтересовался комиссар. — Ты когда обратно поедешь?
— В Москву отправляюсь прямо сегодня, а уж когда в Архангельск вернусь — про то только Совнарком ведает, да Феликс Эдмундович.
— Может, ты из Москвы Аньке шоколадку как-нибудь перешлешь? — спросил Виктор, вытаскивая из-за пазухи плитку. — Скажешь, что от меня. Аня уж очень шоколаду хотела, а я и купить не смог, не нашел.
— Кхэ, кхэ, — раздалось над головой нарочито громкое покашливание. Оказывается, мы не заметили, как подошел Сталин. — Товарыш Спешылов, праститэ, что стал нэвольным свидетелем ваших паследних слов. Нэ волнуйтесь, я дам Владимиру Ивановичу шоколадку для вашэй дэвушки. А эту ви, пожалуйста, скушайте сами.
Когда мы возвращались обратно, я невольно ждал продолжения разговора начатого Сталиным.
— Товарищ Кузлевич, остановысь минут на пять, — приказал Сталин водителю, а когда тот послушно заглушил машину, сказал: — Ви посидите пока, а мы с таварищем Аксеновым пройдемся.
Я послушно вышел из автомобиля, и мы пошли.
— Владимир Иванович, как ви считаете, нужен ли Советской России польский поход? — спросил Сталин.
— Не нужен, — твердо ответил я, прекрасно помня, что в той истории против похода из членов Политбюро возражало лишь два человека — сам Сталин и Радек. Но, увы, их мнение разбилось об авторитет такой «глыбы», как Троцкий, и примкнувших к нему Каменева, Зиновьева и Бухарина, а также самого товарища Ленина.
— Ви нэ верите в победу мировой революции? — задал-таки Иосиф Виссарионович тот вопрос, которого я боялся. Я же не просто не верил, что мировая революция невозможна, а твердо знал, что ее не будет, и все достижения социализма завершатся в декабре тысяча девятьсот девяносто первого года с распадом СССР. Нет, у меня нет ностальгии по Советскому Союзу, хотя и прожил в нем двадцать лет с хвостиком, но порой кажется, что все бы могло быть иначе… Потому я ответил так:
— Верю. Но только не сейчас, а когда-нибудь позже. Нам бы в России порядок навести, народ накормить.
— Савершенно с вами сагласен, — кивнул Сталин. — И многие, если нэ большинство, наших таварищей тоже нэ верит. Может быть, только таварыш Троцкий в нее вэрит. Ну а еще немножка тавариш Ленин. Но Владимир Ильич слишком доверяет расхожим суждениям, а еще – товарищу Троцкому. Хотя, как и многие, очень опасается Троцкого в роли диктатора.
— Тогда в чем смысл? — удивился я. — Если члены Политбюро не верят в польский поход и мировую революцию, то ради чего отправлять на смерть тысячи красноармейцев?
— А ви падумайте, Владимир Иванович, — мягко посоветовал Сталин. — Как гаварят — умному дастаточно. А ви человек очен умный.
И я примерил на себя эпитет «умный». Значит, члены Политбюро опасаются Троцкого в роли диктатора. А как он может им стать? Да очень просто — если идея мировой революции претворится в жизнь. Авторитет Троцкого, и без того немалый, подскочит до такого уровня, что сможет потеснить и авторитет самого Ленина, а сам Лев Давидович со второго места в иерархии переместится на первое. А кто скажет хоть слово, если за спиной Троцкого трехмиллионная армия, готовая сковырнуть всех и вся? Это вам даже не гвардейские полки менявшие на русском престоле императоров. Но как этого не допустить? Да очень просто — довести идею до маразма. И вот тут до меня дошло — весь польский поход и затеян ради того, чтобы он провалился, а товарищ Троцкий, получив мощный щелчок по лбу, умерил свои аппетиты. А то, что при неудаче погибнут люди, что ж тут такого? Люди, по мнению товарищей из Политбюро — это расходный материал.