"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Наконец, когда мы дошли до занимаемой должности и было установлено, что с Фуркевичем он познакомился только в апреле сего года, я спросил:
– Когда вам стало известно о предательстве вашего начальника отдела? И от кого это стало известно?
Тухачевский замешкался, обдумывая ответ, зато подал голос товарищ Троцкий:
– Почему мне не доложили о предательстве Фуркевича?
Вот, этого-то я и боялся. Если присутствует высокий чин, жди вопросов, что станут мешать допросу. Ишь, в рифму. Подавив первое желание – рявкнуть на возмутителя спокойствия (ага, рявкни на Троцкого…) и второе – начать обстоятельный рассказ, что не успели, времени мало прошло, а по сути – вилять хвостом и оправдываться, выбрал третье – строго посмотрел на Льва Давидовича и приложил указательный палец к губам.
Товарищ Троцкий, кажется, ожидал какой-то другой реакции. Теперь же он снял пенсне, протер его и вытаращился на меня, словно на редкую птицу. Зато Феликс Эдмундович, от которого не ускользнул странный жест подчиненного, позволил себе легкую улыбку, тут же спрятанную в бороде.
Пока мы обменивались взглядами, Тухачевский «созрел» для ответа.
– О предательстве Фуркевича я узнал позавчера, от него самого, – сообщил командующий фронта.
– А поподробнее?
– Фуркевич пришел ко мне в кабинет и сообщил, что выполняет поручение польской разведки. Что он завербован неким польским офицером, и его задачей стало ослабить мощь фронта. Для этого он получил от поляков золото, чтобы подкупить губернский военкомат, а те должны были освобождать призывников от службы в армии. Услышав такое признание, я потерял голову, выхватил револьвер и начал стрелять.
– И вам не пришло в голову, что Фуркевича следовало арестовать, а потом передать в особый отдел фронта для допроса?
– Я же вам уже сказал, – с некоторым раздражением ответил Михаил Николаевич. – Я потерял голову. В этот момент я думал только о судьбе фронта, о том, что подразделения несут каждодневные потери. Понимаю, что мои действия напоминают самосуд, и я готов понести наказание. – И тут комфронта обернулся к товарищу Троцкому и прочувственно заявил: – Я готов понести любое взыскание, наложенное на меня партией и лично вами.
Вероятно, Тухачевский ждал, что его высокий покровитель сейчас вскочит с места, начнет о чем-то говорить, но я испортил все ожидания, постучав костяшками пальцев по столу, привлекая его внимание:
– Михаил Николаевич, вы сейчас разговариваете со мной, а товарищ Троцкий станет говорить с вами, когда мы закончим допрос. – Так как мой подследственный продолжал смотреть в сторону Троцкого, пришлось постучать еще разок, и добавить: – Алло, товарищ командующий – сюда посмотрите.
Слегка сбитый с толка Михаил Николаевич, повернулся ко мне и высокомерно спросил:
– А что еще вы хотите узнать? Я вам все рассказал, что же еще?
– Да мы только начали. У меня к вам еще множество вопросов. Начнем с самого простого – сколько раз вы стреляли в Фуркевича, из какого оружия, и где оно?
– Стрелял из нагана, – сообщил Тухачевский. – А сколько раз – не помню. Наган, если вас интересует, я отдал товарищу Смилге, члену РВС фронта.
Молодец Смилга. Еще не хватало, чтобы Тухачевский пришел на допрос с оружием. Хотя…
– У вас есть при себе какое-нибудь оружие? – спросил я.
Командующий фронта встал с места, демонстративно потряс пустой кобурой, похлопал себя по бокам. Фыркнул довольно презрительно:
– Если желаете – можете меня обыскать.
Эх, а мне ужасно хотелось обыскать комфронта. Не будь здесь Троцкого, так бы и сделал. Впрочем, а какого черта я стану церемонится?
– То есть, вы не возражаете? – для проформы поинтересовался я, а потом, без малейших угрызений совести пошел обыскивать комфронта. И впрямь, ничего нет.
Я услышал звук, наподобие клекота со стороны зрителей, но не понял – осудительный, или одобрительный, но мне уже стало по барабану. Я на работе, и проблема – поссорюсь ли с сильными мира сего, меня уже ни капли не волновала.
– Спасибо вам за содействие, теперь можно сесть, – поблагодарил я Михаила Николаевича и спросил: – А правда, что в военном училище вы считались отличным стрелком?
 
– Я был чемпионом Второго Московского кадетского корпуса, чемпионом и вице-чемпионом Александровского военного училища по стрельбе из револьвера, и из винтовки, а также по фехтованию на саблях, – вскинул подбородок будущий маршал.
Впрочем, у меня появились сомнения – а станет ли в этой реальности Тухачевский маршалом? Вон, товарищ Троцкий очень внимательно вслушивается в наш диалог и, похоже, что ему интересно.
– Как замечательно! – порадовался я за такого разностороннего человека, и задал новый вопрос: – Как же вам удалось стать чемпионом, если из пяти выстрелов, да еще с каких-то пяти шагов, только один оказался смертельным?
– Я же вам сказал – я был в душевном расстройстве. В таком состоянии сложно прицелиться даже с трех шагов.
– А откуда в теле Фуркевича взялись пули из браунинга?
В подтверждение своих слов я вытащил все пять бумажек и принялся нарочито медленно их разворачивать, комментируя свои действия:
– Вот эти четыре, – сложил я рядышком смятые свинцовые пульки. – Как можете убедиться калибра шесть-тридцать пять. Возможно, это браунинг. А вот эта, – развернул я комочек свинца побольше, – семь шестьдесят два. Баллистическую экспертизу не проводили, но как я полагаю, это и есть ваш наган.
– Это недоразумение, – усмехнулся Тухачевский, но улыбка выглядела жалкой.
– Вполне возможно, – не стал я спорить. – Но у меня есть некоторые вопросы, которые разрешить можете только вы. Допускаю, что вы умеете стрелять с двух рук одновременно. Рассердились на Фуркевича, стали в него палить из пистолета и револьвера сразу. Но почему вы это скрыли? И где браунинг?
– Да, я припоминаю, – заплетающимся языком проговорил Михаил Николаевич. – Поначалу я стрелял из браунинга. Да, именно из браунинга, – оживился командующий фронтом, а потом принялся объяснять: – Дело в том, что когда Фуркевич признался, что он совершил предательство, а я предложил ему добровольно сдаться в особый отдел, он вытащил браунинг. Да, он вытащил браунинг, направил его на меня. Я отобрал у него оружие, начал стрелять, потом случилась осечка, и я достал свой наган. Это была самозащита, товарищи!
Кажется, неумелые оправдания командующего фронтом вывели из себя присутствующих. Но если Дзержинский сумел удержать себя в руках, то Троцкий нет.
– Хватит врать, товарищ Тухачевский! – загремел Лев революции, словно с трибуны. – Впрочем, вы не товарищ, а гражданин Тухачевский. Вы лжете, изворачиваетесь, и довольно-таки неумело.
– Лев Давидович, давайте дадим Аксенову довести допрос до конца, – попросил Дзержинский своего коллегу, осторожно ухватывая наркомвоенмора за край кожаной куртки, и пытаясь усадить того на место.
– Да, извините, товарищ Аксенов, – смутился Троцкий, усаживаясь на стул. – Продолжайте. Очень интересно.
Ишь, интересно им. А теперь будет еще интереснее. Зря что ли, Артузов мне бумаги готовил?
– Хорошо Михаил Николаевич, пока я приму вашу версию, что вы убили Фуркевича спонтанно, в состоянии душевного смятения. Но я еще раз вас спрошу – когда вы узнали о предательстве начальника отдела?
– Я узнал об этом позавчера.
– Странно, – хмыкнул я, пошелестев бумагами. – А вот в объяснительной записке начальника штаба фронта, товарища Шварца говорится, что Фуркевич проявлял интерес к плану наступательной операции, пытался проникнуть в кабинет, где находилась секретная карта.
– Мне об этом ничего неизвестно, – помотал головой Тухачевский.
– Странно, – опять хмыкнул я, зашелестев страницами. – А вот Шварц говорит, что подал вам рапорт, даже зарегистрировал его в канцелярии. Вы же знаете, как педантичны наши русские немцы, да еще бывшие начальники отделов делопроизводства Генерального штаба? Он указывает и входящий номер своего рапорта.
– Наверное, я не обратил должного внимания на рапорт. Виноват.