"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Нас с Серафимом аж передернуло от такого незамысловатого объяснения, а мне вдруг вспомнилось первобытное общество, когда тамошние люди тоже предпочитали съедать своих пленников, а не держать их при себе. Этак мужики в деревнях тоже скоро станут съедать пленных красноармейцев.
— Допустим, кормить лишние рты вы не хотите, потому их и убиваете, — принялся рассуждать Серафим. — Но зачем же тогда над людьми издеваться? Глаза выкалывать, животы разрезать, а?
— Только ты меня-то не впутывай в это дело, — обиделся дядька Паня. — Наша округа, почитай, с самого начала за Советскую власть встала, еще с семнадцатого года. Отродясь с красноармейцами не воевали. Вон, у меня двое сынов в Красную армию ушло. Я что, стал бы красных убивать? А если бы это мои детоньки были?
Дядька Паня набычился, начал сворачивать цигарку. Но руки тряслись, махорка высыпалась в снег. Обиделся.
Чтобы не допустить ссоры в нашем маленьком отряде, пришлось вмешаться и мне.
— Дядя Паня, он это так, к примеру говорит, не обижайся. Просто ты здешние обычаи лучше нас знаешь, вот и просвети.
— Ишь, просвещай их, а они…
Серафим Корсаков задумчиво почесал небритый подбородок. Кстати, у меня самого уже выросла небольшая бороденка, которую сбривать не собирался. Не бог весть какая маскировка, но лучше чем ничего. А матрос-краснознаменец смотрит на меня просящими глазами.
— Так, командир, может, это самое? — щелкнул себя по горлу Серафим. — Там все равно только по глоточку осталось.
Ишь, а я-то думал, что этот жест — щелчок по горлу, намекающий, что неплохо бы выпить, изобретение недавнее, а вот, оказывается, в девятнадцатом году оно уже есть. Еще меня смущал этот самый «глоточек». Какая-то фляжка безразмерная получалась. По моим прикидкам, содержимое должно было закончиться еще на прошлом привале. Уж очень мужики основательные «глоточки» делали.
— Серафим, а ты кроме, фляжки сколько еще самогонки с собой взял? — поинтересовался я, посмотрев в глаза нашему «краснознаменцу». Тот пытался сделать невинное личико, выпучив честные глазки, но потом хмуро выдавил:
— Две бутылки.
— А если честно? Я ведь сейчас искать начну. Если найду — разобью.
— Э, парень, ты чего это? — всполошился дядька Паня. — Чегой-то разобью? Ты эти бутылки клал? Если не клал, так не тебе и бить.
— А вот так просто пойду и разобью, — пообещал я.
— Ладно, всего четыре. Моих три, да у дядьки Пани одна, — «раскололся» Серафим. — Володька, ну не будь ты таким занудой. Ты нас с Паней хоть раз пьяными видел?
— Если бы видел, так давно бы расколотил, — хмыкнул я. — Мне просто интересно стало — сколько вы пузырей в сани засунули, подпольщики хреновы.
— Чего засунули? — в один голос спросили и возница, и матрос.
Тьфу ты, опять я малость опередил события, занеся в прошлое термин, появившийся так, в девяностые годы. Нет, в восьмидесятые.
— Ну, пузырь, фанфурик, бутылек, — начал выкручиваться я, заодно пожалев, что вообще начал доставать мужиков из-за такой ерунды.
Ведь и на самом-то деле ни Серафим, ни Паня еще ни разу не перебрали меры. Если вечером, да по чуть-чуть, то ничего страшного. Это уж я, как товарищ Дзержинский, стал чересчур придираться. Артузов мне говорил как-то, что Феликс Эдмундович на дух не переносит ни пьяных, ни тех, кто с похмелья. Впрочем, здесь я с Дзержинским согласен. Пьяный, а даже и просто выпивший чекист, опасен для общества.
— Ладно, замяли, — сделал я шаг к примирению. — Сколько у вас осталось?
— Одна, — грустно сообщил Серафим. — До Архангельска точно не хватит.
— Хрен с вами, половину добейте, а вторую на опосля, — вздохнул я, слегка досадуя на себя, что проморгал «контрабанду».
Когда Серафим и дядька Паня исполнили приказ, возница начал рассказывать:
— Спрашиваете — зачем жестокость, для чего, мол, руки-ноги отрезать, глаза выкалывать или в землю живьем закапывать? Так все просто. Делают так, чтобы красные испугались и больше к их деревням не совались. И не просто так мучают, а по мирскому сходу. Решение выносят — мол, так и так, решено этих красноармейцев в проруби утопить или топорами забить, а мир эту бумагу подписывает.
— Типа круговая порука? — заинтересовался я.
— Типа-типа, — закивал уже опьяневший дядька. — Блюдечко ставят, по блюдечку подписи идут, по кругу, чтобы виноватыми были все, а зачинщиков не найти.
Вот так вот, Фуэнте овехуна [40] российского разлива. Если виноваты все, то не виновен никто. Правда, никто не сказал, что нельзя просто «назначить» виновных или наказать каждого десятого, скажем.
С утра наш возничий преподнес нам плохую новость.
— Мы скоро из леса выедем, там дорога широкая, а на ней болкпост с пулеметом.
— Чего-чего? — вытаращился Серафим. — Что за болкпост?
— Может, блокпост? — заинтересовался и я, слегка удивившись и самому слову, которое не должно бы здесь быть, и блокпосту. А ведь правильно. Нафига перекрывать лес, если можно перекрыть более важное место?
— А хрен его знает — может, и блокпост, — не стал спорить дядька. — Его еще хасеи поставили. Дура такая здоровая — сарай высоченный, с балконом, а по нему мешки с песком, пулемет.
Новость и на самом деле хреновая.
— А чего раньше не сказал? — спросил Серафим.
— Какая разница, когда сказать? Вон, сейчас и сказал. Еще не поздно обратно вернуться.
— А солдат сколько? — поинтересовался я.
— Когда сколько, — пожал дядька плечами. — Когда пять, а как-то раз десять. Они могут просто сани проверить, а могут и очередь дать, если пьяные. Так чего, обратно возвращаться станем или как?
Я только махнул рукой, и сани покатились дальше. Выехав на широкую дорогу, лошадка пошла веселее.
— Что делать станем? — поинтересовался Серафим. — Может, я прямо сейчас спрыгну, обойду и гранатами закидаю?
— Не выйдет, — покачал я головой. — Если это блокпост, ты гранату туда не закинешь. Видел такие. И пушки у нас с собой нет.
Не стал уточнять, что видел английские блокпосты лишь в книгах про Интервенцию, но только сейчас о том вспомнил. Бывает. Раскинув мозгами, сказал:
— Значит, расклад такой…
Солдаты, дежурившие на блокпосту, должны услышать пьяные песни издалека. Веселые дядька Паня и Серафим, «прикончившие» оставшийся самогон, и я, трезвый, как сволочь, распевали:
Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны.
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны.
Пока пели, я игрался со своим браунингом, укрепленным на резинке, представляя, как стану поднимать руки вверх, а потом — бац, в руке окажется пистолет, и я тут всех положу. Но либо резинка оказалась не такая, как нужно, либо я что-то неправильно делал, но оружие не хотело выскакивать и ложиться мне в руку. Либо проваливалось в рукав, либо грозило улететь. А может, пистолет на резинке — это чисто книжное или киношное изобретение, вроде пружинного приспособления князя Пожарского в «Статском советнике»? В кино хорошо смотрится, а как такое в реальность воплотить? Надо было со знающими людьми посоветоваться. Говорят, у эсеров оружие на резинке хорошо получалось спрятать, но где те эсеры?
Мы проорали Стеньку Разина уже по второму разу, трезвея, невольно вбирая головы в плечи и ожидая не окрика, а пулеметной очереди. Но никто не приказывал и не стрелял. Наконец, приблизились к самому блокпосту, и на самом деле напоминавшему высокий амбар с козырьком, на котором уложены мешки с песком.
— Командир, а ведь тут никого нет, — сказал возница.
Я приподнялся, встал на колени. И впрямь — вокруг блокпоста лежали сугробы, на которых не отпечаталось ни следа.
Сани остановились, и мы с Серафимом держа наготове револьверы, подошли к амбару. Вон, даже лестница есть, и сверху дверца открыта.
Поднявшись по лестнице и осторожно, бочком, протиснувшись в дверь, я едва не заорал и, чуть не выстрелил. Прямо на меня глядел мертвыми глазами покойник в шинели с погонами поручика, в грудь воткнут штык, к которому прикреплена бумажка. Взяв ее в руки, я прочитал: «Вы суки все равно за границу уйдете а нам тут жить с большевиками уходим домой и пошли все на х…»