"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Двое суток в комнате, ночевка на панцирной кровати без матраса, поезд до Москвы, ещё один поезд, высадивший нас именно под Таганрогом! Учебка, воинская часть, дембель. Осенью институт, секретарша: «Мальчики, быстренько напишите заявление, что вышли из академического отпуска!» А мы-то дураки и не знали, что почти на два года уходили в «академку».
Попасть в армию северного правительства мне никак не хотелось. Ладно бы в штаб, в адъютанты генерала Миллера – по примеру героя культового фильма (сегодня все фильмы культовые, но этот стоит наособицу), а если засунут в маршевую роту, да отправят на передний край, оно мне надо? У Миллера наверняка в адъютантах кто-то из чинов покрупнее. Вон даже у его заместителя Марушевского в адъютантах ходит целый князь Гагарин, так что мне ничего не светит. И накроется медным тазом моё задание. Мне что, в дезертиры подаваться или в партизаны уйти? Дела… Но деваться-то все равно некуда, придется плыть по течению.
В помещении, куда меня привели конвоиры, уже томилось человек десять: и пожилые бородачи, и парни гимназического вида. Стоим, ждем.
Наконец дождались, что к нам вышел человек в поношенной гимнастерке и с погонами прапорщика на плечах.
– Так, господа добровольцы! Раздеться до кальсон и войти в зал! И документы ваши, будьте добры, какие есть, иметь при себе.
Я вытащил из кармана мои документы на имя Аксенова Владимира. Здесь все или почти все. Удостоверение сотрудника ВЧК, разумеется, было бы перебором, а остальные… Мы в Москве подумали и решили, что липовую биографию делать не стоит, а подлинные бумажки куда надежнее фальшивых.
В зале, похожем на учебный класс, стояли две парты с откидывающимися крышками. За одной сидел пожилой дядька в гимнастерке, но без погон и в пенсне, с амбарной книгой, какими-то бумажками, за другой – полненький господинчик в белом халате, наброшенном поверх кителя. Это что, доктор? А где его стетоскоп?
Чуть сбоку на стуле притулился офицер с орденом святого Владимира на груди. Не Георгий, но Владимир с мечами – тоже неплохо. Один просвет на погонах, но без звездочек, это кто?
Штабс-капитан? Нет, это целый капитан, по-нашему майор!
Пожилой писарь дежурно бубнил каждому подходящему: «Фамилия, имя, полных лет, вероисповедание, образование, участвовал ли в войне, есть ли ранения», а доктор, лениво оглядывая «добровольцев», спрашивал: «На что жалуетесь?» и, не слушая ответа, резюмировал: «Годен».
Прапорщик тем временем бегло просматривал документы призывников – паспорта, какие-то бумажки, Записные книжки нижних чинов и передавал их по эстафете старшему по званию.
Народ жаловался на одышку, грудную жабу, недержание мочи, доктор лишь кивал и говорил неизменное: «Годен!» Не пожаловались только мальчишки, которым оказалось по девятнадцать лет.
Все, достигшие доктора, подходили к капитану, а тот прямо на собственной коленке ставил на бумажку печать и говорил:
– Завтра, ровно к пяти часам, вам следует явиться в Александро-Невские казармы. За неявку будете наказаны по всей строгости закона! Вот предписание.
Значит, меня не загребут на службу Северному правительству прямо сейчас? Это радует. Есть время что-нибудь предпринять. Во-первых, доложить товарищам по ревкому. Во-вторых, продумать линию поведения. Есть вариант – перейти на нелегальное положение. Это, разумеется, плохо, но лучше, чем сидеть где-нибудь в окопах под Шенкурском или пытаться штурмовать по льду Котлас.
Не знаю почему, но мне стало смешно. Может, это нервное? Сразу же захотелось спеть.
Когда приду в военкомат,И доложу при всех как нужно,Что я в душе давно солдатИ пусть меня берут на службу [25].Петь, разумеется, не стал, не тот случай, но настроение улучшилось. Вот что песня с людьми делает!
– Аксенов Владимир, двадцати лет от роду, православного вероисповедания, четыре класса учительской семинарии, участвовал в войне с германцами с шестнадцатого по семнадцатый, ранения имеются.
Писарь сопел, записывал мои данные в амбарную книгу, потом вписывал их на особый листочек, где имелись уже готовые типографские графы, потом передал листок доктору. Я уже ждал, что меня признают годным, но доктор, подняв на меня мутноватый взор, посмотрел на левую руку, потом на грудь, приказал:
– Повернитесь.
Я выполнил приказ. Доктор опять хмыкнул, встал со своего насиженного места, подошел ко мне и принялся ощупывать мои шрамы. Между тем в «классную» комнату вошло ещё несколько человек Сбой привлек внимание капитана. Повернувшись к нам, он недовольно спросил:
– Господин Истомин, чего вы там возитесь? Руки-ноги на месте, голова цела, что там ещё? Задница оторвется – пришьёте.
– Вам покойник нужен, господин капитан или солдат? – ответил врач вопросом на вопрос.
Теперь и капитан поднялся со своего места и подошел ко мне.
– И что тут у вас? – спросил офицер, а потом сам же и ответил: – От штыка – старое, зажившее. Рука действует? А тут огнестрельное, сквозное. Скорее всего, пуля зацепила лопатку. Когда это тебя?
– Штыковое в семнадцатом, под Ригой, ваше высокоблагородие, а огнестрельное в сентябре, но это уже в восемнадцатом, у нас.
Я произнес не скороговоркой «вашсокбродь», а разделяя слова, что чрезвычайно понравилось капитану, но прапорщик брюзгливо отметил:
– У нас, Аксенов, армия народная, извольте обращаться по воинскому званию.
– Как прикажете, господин прапорщик. Я в госпитале лежал, когда новые порядки вводили, не успел привыкнуть.
Капитан тем временем листал мою Записную книжку.
– Ишь ты, георгиевская медаль у него. Молодец!
Надо бы «егорьевскую» медальку показать, но она в шинели, а на кальсонах карманов нет.
– Так что скажете, Станислав Сергеевич? – обратился капитан к доктору. – Не годен к строевой?
– Теоретически, господин капитан, всё может быть. Может, и годен, но я бы не рисковал. С таким ранением месяц-два в госпитале лежат, а потом в команде выздоравливающих до полугода. Парню бы ещё месяц хотя бы. А так, не дай бог, он у вас недельки через две богу душу отдаст.
Удивительно, но меня не спрашивали, где «у нас», кто меня ранил, это их и не интересовало. А вот господин прапорщик, читавший мои документы уже не наспех, а внимательно, заметил:
– Вижу справку о ранении в семнадцатом, а где за прошлый год?
– Не выдали, – пожал я плечами. – Меня в Череповце подстрелили, хорошо, что в больницу снесли, рану заштопали. Врач сказал – счастлив, мол, твой бог, парень, что кровью не истек.
– Ты, прапорщик, хренью-то не майся, – забрал капитан мои документы и вернул их мне. – Какие справки? Череповец, он у краснопузых, мать их за ногу! Доктор, пишите парню заключение: годен к нестроевой.
И вот я стал обладателем справки. По сути, частично легализовался. Есть, разумеется, вариант, что кто-то из призывной комиссии работает на контрразведку (скорее всего, так и есть), но я пока её не заинтересовал.
На службу в этот день я опоздал. Платон Ильич уже приготовился прочитать мне нотацию, но после предъявленной справки разнос был отложен до лучших времен. Оставшуюся часть дня я был занят – приводил в порядок наиболее растерзанные книги, включая Тургенева и Лескова, а также «Тайну института» Лидии Алексеевны Чарской, бывшей почти новинкой – издание тысяча девятьсот шестнадцатого года. Выбор архангельских (нет, правильно – архангелогородских читателей) касательно Лескова с Тургеневым я одобрил, а с Чарской не знаю, не читал. Впрочем, как показывала моя практика читателя ещё с советских времен: самые интересные книги – самые затасканные.
Квартирная хозяйка не говорила, что в квартирную плату входит ещё и стол! Потому я был приятно удивлен, когда моя хозяйка Галина Витальевна пригласила меня на ужин и положила в тарелку огромный кусок жареной трески. В той жизни я не входил в большие поклонники рыбы, предпочитая ей мясо, а в этой уплетал за обе щеки всё, кроме дров. С хлебом обстояло гораздо хуже. Архангельская губерния и в мирное время закупала зерно в более хлебных регионах, а теперь ей приходилось рассчитывать лишь на себя, да на те крохи, что давали «союзники». Потому хлеба мне вообще не полагалось. Паёк я ещё не успел получить, а что-то купить сегодня времени не было. Я бы съел треску и без хлеба, но моя хозяйка выложила на стол кусочек из своих запасов. Хм, к чему бы это? И я на всякий случай насторожился.