"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

После антисоветского переворота в Архангельске и его оккупации «союзниками» (хорошо, назовем это не оккупацией, а «интернациональной» помощью) партийная организация большевиков получила несколько мощнейших ударов. Вначале бегство исполкома, потом бои, аресты, что проводили и «свои», и «союзники». Те, кто остался в живых и не попал на страшный остров Мудьюг, где англичане устроили первый концлагерь, на какое-то время притихли. Но уже к сентябрю уцелевшие большевики сумели воссоздать партийную ячейку, организовать подпольный ревком и дать весточку на «ту» сторону. «Весточка» шла долго, почти неделю, но вместе с раненным солдатом, подобранным на поле боя бойцами Красной Армии, попала в Вологду, а там всё потихонечку закрутилось. В Архангельск удалось переправить несколько большевиков, имевших опыт подпольной работы, они принялись обрастать сочувствующими. Скверно только, что при обмене информацией можно было полагаться лишь на человеческие ноги, а они, увы, ходят медленно. Но всё же пошла работа, появились идеи, долговременные планы. Я стал частью одного из таких планов.
Первым пунктом моего маршрута была деревня Исакогорка на берегу Северной Двины. Не совсем на Двине, но почти, на каком-то притоке. Там я должен встретиться с «нашим» человеком – телеграфистом на пристани. Говорят, парень был вне политики, но его отца, Ивана Пекарникова, старого большевика и члена горисполкома, не пожелавшего удирать, англичане расстреляли в первый же день. Пекарников-младший и должен переправить меня в Архангельск, назвать адреса и пароли. Там сдам свой контрабандный груз – изрядный запас типографских литер, которые тащил из самой Москвы.
Одной из главных задач ревкома на сегодняшний день – создание собственного печатного органа. Печатный орган – газета ли, информационный листок, как общеизвестно, это и способ донести свою правду до широких масс, и способ объединять вокруг этого органа всех идейно сочувствующим большевикам.
Типографский станок ревкому раздобыть удалось, но к нему не было шрифтов. В Архангельске имелось четыре типографии, но все они под строгим контролем. Поэтому пришлось обращаться за помощью в Москву. Стало быть, курьерская доставка, а я тот самый мальчик-курьер, только доставляющий не пиццу, а нечто иное.
Будь дело летом, на пристани меня просто посадили бы на пароход, курсирующий по Двине, теперь надо добираться по-иному. Но мне бы вначале дойти до Исакогорки!
Огромный Архангельский край, чья территория сопоставима с площадью Франции, а если и меньше, то ненамного (да кто тут леса с болотами мерил?), «затесавшийся» между двумя историческими путями «из варяг во греки» и «из булгар в югру», дорог почти не имел. Ломоносов, помнится, шел зимой по санному пути, пройдя путь от Холмогор до Москвы за целых три недели.
Теперь мне казалось, что три недели не так и много, потому что от Плесецкой до Архангельска по труднопроходимым местам с болотами нам пришлось добираться четыре дня. Можно бы побыстрее, если двинуться там, где болот поменьше, но тогда бы пришлось забирать влево, переходить «чугунку», а там, как сообщил проводник, туда-сюда бродят отряды лыжников: и наши, и белые. Линия фронта и зона разграничения «красных» и «белых» между Плесецкой и Обозерской очень условна, окопов или колючей проволоки нет. С нами разбираться не станут ни те, ни эти, пристрелят, даже извиняться не станут, так что лучше пройти там, где безопасней.
Вот уж не знаю, что безопаснее! Мне уже в первые сутки казалось, что лучше бы идти по твердой земле (столкнусь ли с лыжниками, не факт), чем пробираться по зыбкой почве, едва припорошенной снегом, из-под которой то и дело просачивается ржавая вода.
– Ни разу не было, чтобы болото насквозь промерзало, – заметил проводник, когда мы в очередной раз были вынуждены снимать лыжи и идти по щиколотку в воде.
Я-то думал, что на лыжах можно пройти прямо через болото, по топи, но куда там! На этих топях иной раз даже лоси тонут.
Кстати, о лыжах. В Вологде, в Военном отделе 6 армии (вообще-то он уже стал Особым отделом, но официального подтверждения из Москвы не поступало) лишь вздыхали и пожимали плечами на мою просьбу снабдить меня лыжами, уверяя, что оных в наличие нет, но умолчали, что снаряжение для зимнего вида спорта отправлено для специальных отрядов. Что ж, молодцы. Не бог весть какая тайна, но лучше лишнего не болтать. И с картами они мне помочь не смогли. Самые крупномасштабные – десятиверстки, так и их забрал себе Самойло, начальник штаба, чтобы снабдить подразделения. На ребят из 6-ой армии грех жаловаться. Снарядили меня как надо – выдали в меру потертый полушубок (новый сразу в глаза бросится), собачью шапку, крепкие, но слегка разношенные сапоги. То, что с картами плохо, не беда – дадут надежного проводника. Трудится не за голую идею, а за патроны и кое-что из провианта, но пока ещё никого не сдал ни в контрразведку белых, ни в контрразведку англичан. Потому кроме собственного груза – довольно тяжелого! – пришлось тащить и плату проводнику: двести патронов к «мосинке», восемь кусков хозяйственного мыла и четыре фунта соли. Там что, соли нет, в Архангельске?
 
– Эх, товарищ Аксенов, – вздыхал сотрудник Военного отдела, вместе с которым мы упаковывали патроны в кожаные мешочки. – У нас на фронте на одного бойца по сорок патронов приходится, а на пулемёты по две ленты наскребём, не больше, а тут!
Я мог лишь пожать плечами. Цену не я устанавливал, а кто-то из вас, дорогие мои коллеги из 6-ой армии. Двести патронов – богатство, но мне его на себе переть. Эх, сколько уже набирается? Алфавит – килограммов тридцать пять, а то и сорок, патроны. У-у! Ладно, что додумался попросить санки, всё легче.
Проводника звали дядька Ферапонт. Навскидку – лет пятьдесят, ровесник того подполковника Кустова, но с равным успехом ему может быть и сорок, и шестьдесят.
На мои попытки узнать ещё и отчество, дядька лишь отмахнулся, пробурчав, что отродясь его по отечеству не звали, что он русский, а не «помор какой-нить».
Я поначалу не понял, в чём разница, но со временем уяснил, что поморами здесь называют тех, кто живет поближе к Белому морю, по Двине, «кормится с земли да воды», а русскими – кто лишь пашет, разводит скот да охотится, но не на морского зверя, а на лесного, да и то только зимой. Есть и исключения, вроде него самого, кто всю жизнь провел в лесу, но это именно исключение. Да и сам Ферапонт имел в какой-то деревушке избенку, кусок земли, где он выращивал исключительно лук с чесноком, предпочитая всё остальное выменивать на дичину либо на шкуры.
Дорогой много не наговоришь. Но вечерами, когда мы садились у костерка, а охотник варил обалденно вкусную кашу (в первый раз, одуревший от вкуснющего запаха, я сразу сунул ложку с горячим варевом в рот, а потом долго «гасил» снегом обожженный язык и нёбо), охотник вел со мной неспешные разговоры. Он и сам был рад поговорить и меня послушать. Дядьке отчего-то полюбились анекдоты, особенно про тёщу. Это я как-то ляпнул – мол, тёща грибков поела и умерла. Пришлось рассказывать полностью. Ферапонт потом хохотал весь день и теперь требовал от меня новую басенку про тёщу. Исчерпав запас, принялся переделывать другие анекдоты.
– Вот такое дело, – начинал я, вспоминая что-нибудь подходящее. – У одного мужика тёща померла. Ну, он порадовался, а она ему сниться стала. Приснится и говорит – иди-ка ты, зять, пописай! Мужик каждое утро в мокрых подштанниках и просыпается. Пошёл к сведущему человеку, а тот и посоветовал: когда тёща придет, ты ей скажи – уже пописал. Мужик так и сделал. Лег спать, а когда тёща приснилась и предложила по-маленькому сходить, он ей и говорит – уже пописал! А она – ну, раз пописал, сходи покакай!
От этого анекдота, услышанного уж не в пионерском ли лагере (там по ночам гномик приходил), Ферапонт так ржал, что едва не свалился в костер.
Дядька Ферапонт не любил говорить о себе, но по обмолвкам, намекам я начал потихоньку составлять его биографию. Родом из села Луковецкое, окончил церковно-приходскую школу.