"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

– Кстати, как вам Богданов?
– Красная планета? Мне кажется – муть полнейшая. Техническую сторону, любовные переживания в расчет не беру, но не понимаю, если на Марсе установился коммунизм, то почему марсиане так просто решили перебить население Земли? Где логика?
– Так ведь не все же, – принялся защищать марсиан Артузов. – Одна часть выступала за уничтожение, другая против. И кончилось тем, что приняли решение добывать топливо на Венере.
– Артур, прошу прощения, не знаю вашего отчества…
– По отчеству Христианович, но лучше просто Артур. А ещё, может, перейдем на «ты»?
Я был не против. Наоборот, очень польщен. Перейти на «ты» с самим Артузовым – это нечто! Интересно, если Володя Аксенов доживет до тридцать седьмого, его расстреляют вместе с Артуром или попозже, вместе Кедровым? То, что расстреляют, как пить дать. Да одни лишь беседы с Артузовым и Кедровым потянут на «высшую меру социальной защиты».
А пока мы ещё оба живы, то идем на выход, где уже поджидал автомобиль. Я не стал спрашивать у Артузова, куда мы едем. Увижу.
К моему удивлению, автомобиль поехал не на Большую Лубянку и даже не в Кремль, а в сторону Курско-Нижегородского вокзала.
– Догадался, куда едем? – поинтересовался Артузов.
– Неужто к самому товарищу Троцкому?
Догадаться не сложно. Если бы собирались меня арестовывать или расстреливать, повезли бы в другое место. Если командировка – никто бы авто не прислал. Значит, меня хочет видеть кто-то из очень больших людей. Лев Давидович, как известно, предпочитал по стране передвигаться на бронепоезде и в Москву наезжал крайне редко. Не знаю, имелся ли у него свой кабинет в Кремле. М-да, если и оставался у Володьки Аксенова шанс «отмазаться» в тридцать седьмом, то после знакомства с Троцким он скатится к нулю.
Где-то читал, что бронепоезд Троцкого всегда оказывался в кольце охраны. Может, позже так и делали, но сейчас он стоял просто на запасных путях, и охраны, кроме часового у вагона, мы никакой не увидели.
Мы с Артузовым предъявили красноармейцу свои документы, поднялись в тамбур. Ага, там всё-таки имелся ещё один пост охраны, но караульный, видимо, знал Артура в лицо и пропустил без вопросов. И оружие у нас никто не отобрал. Вздумай я убить Льва Давидовича, так без проблем!
Бронированный вагон был превращен в рабочий кабинет. Мебель добротная, из красного дерева. Посередине – стол для заседаний, к которому примыкает стол поменьше, заваленный бумагами. На стене карта России, столы тоже завалены картами. Сам Троцкий листал какие-то машинописные листы, некоторые подписывал, а некоторые отбрасывал в сторону.
– Садитесь, товарищи, – поднял на нас взгляд наркомвоенмор. – Буквально две минуты.
За спиной товарища Троцкого висели огромные часы. От нечего делать я стал смотреть на циферблат. Удивительно, но когда минутная прошла два деления, Лев Давидович встал и подошел к нам. Пожав руку вначале Артузову, потом мне, Троцкий сел напротив. Я отчего-то представлял Троцкого с бородкой и усами, в пенсне. Пенсне и усы наличествовали, бороды не было. Значит, появилась позже. Опять-таки представлял Льва Давидовича субтильным интеллигентом, а увидел довольно крепкого мужчину.
– Товарищ Аксенов, в чем конечная цель нашей революции? – спросил наркомвоенмор.
Вопрос поставил меня в тупик. И впрямь, а в чем цель нашей революции? В установлении социальной справедливости? Так я и сказал Троцкому. Очень опасался, что Лев Давидович в духе плохих фильмов, когда вожди революции вещают всем и вся, начнет погружать меня в собственные идеи, но нарком только усмехнулся:
– Как вы считаете, по какому направлению вы будете работать?
– Скорее всего, Архангельск, – предположил я.
– А почему вы сделали такой вывод? – заинтересовался наркомвоенмор.
– В принципе, это может быть и Сибирь, и Дон, и даже Гуляй-поле, – пожал я плечами. – Но в последнее время Артур Христианович осторожно вводит меня в курс некоторых дел. Например – проинформировал меня о том, что именно вывозил ЧКОРАП [23] из Архангельска, в каких количествах. Я знаю, что товарищ Артузов ничего не делает зря, стало быть, мне эти данные потребуются.
 
– Да, именно Архангельск, – кивнул Троцкий. Пристально посмотрев на меня, не то сказал, не то приказал: – Изложите мне, что у нас на Северном направлении?
– По сравнению со слоном – Восточным фронтом – это моська. Но даже моська может представлять опасность, если объединится со слоном. Сегодня на Северном направлении имеется собственное правительство, сравнительно небольшая армия и небольшой контингент войск Антанты. Предполагалось, что Антанта уберет свою армию после капитуляции Германии, но она завязла на Севере.
– Почему? – блеснул стеклами пенсне Троцкий.
– Причины могут быть две. Первая – Англия и иже с ними не могут вывезти свои войска из-за зимы, лед и всё прочее, и эвакуации следует ждать весной-летом. А вторая – Антанта, пообещав Колчаку и прочим правительствам белых помощь, теперь не знает, как вылезти с русского севера и сохранить лицо. Хотя… Англию никогда не волновало, как она выглядит в глазах других. Ей главное сохранять собственные интересы и преумножать деньги.
– Не любите Англию? – усмехнулся Троцкий. Не дожидаясь ответа, сказал: – А кто в России любит Англию? Другое дело, что Англии глубоко начхать, любят её или нет.
Хотел сказать, что англичане правильно делают. Это у нас отчего-то всегда оглядываются то на Европу, то ещё на кого-нибудь. Но Троцкий не тот человек, чтобы вести с ним банальные разговоры. Это лучше с приятелями, за чашкой чая.
– Как вы считаете, как относятся британские и американские солдаты к войне? – спросил Лев Давидович.
– Могу судить только по материалам наших газет, – осторожно ответил я, опасаясь сказать что-то такое, чего Аксенову из восемнадцатого года знать невозможно. – В ноябре прошлого года зафиксированы случаи, когда американские и английские солдаты переходили на нашу сторону. Причем не только отдельные солдаты, но и подразделения – в декабре одна из рот славяно-британского легиона полностью перешла на сторону Красной Армии. Американский отряд, самовольно покинув позиции под Обозерской, в полном составе прибыл в Архангельск и потребовал, чтобы его вернули на родину.
– А в общем и целом? – перебил меня Троцкий.
– А в целом солдаты воюют хорошо, если твердо понимают – за что воюют и с кем воюют. Желательно, чтобы они осознавали, что воюют за справедливое дело. В нашем случае ни рядовые американцы, ни англичане уже не понимают – с кем им приходится воевать и за что. Ехали сражаться с немцами, с большевиками-германскими шпионами, а натолкнулись на русское сопротивление. Ещё очень важный момент. Солдату нужно создавать условия для войны – вовремя его кормить, отправлять на отдых, мыть. Европейцам приходится жить в непривычных условиях: холод, вши, грязные и сырые окопы, однообразная пища. И русским-то в таких условиях воевать трудно, а англичанам и прочим американцам смерти подобно.
– Что ж, вы всё правильно излагаете, – кивнул Троцкий с одобрением. – Ещё нужно отметить, что в «верхах» Лондона и Нью-Йорка нет единого мнения о продолжении интервенции. Идут дебаты в парламенте, американские сенаторы открыто выражают протест против политики своего правительства.
Я бы мог дополнить Льва Давидовича сведениями, запомнившимся ещё со школы. Что в те годы рабочее движение, интернациональная помощь были не пустым звуком, Советская Россия ещё не стала «империей зла», а пылала факелом в темной ночи! Что в Лондоне создан комитет для борьбы с интервенцией, что английские рабочие поставят перед парламентом вопрос о выводе войск из России, во многих городах пройдут митинги. Портовые грузчики станут отказываться загружать суда, идущие в Мурманск и Архангельск. А очень скоро в Глазго начнется всеобщая забастовка, и она продлится две недели. В городе потухнет электричество, остановятся фабрики и заводы, весь транспорт, а в порту будут уныло стоять корабли. Осенью английских рабочих поддержат американцы, количество протестующих перевалит за миллионы, а в стычках с полицией погибнут сотни людей.