"Фантастика 2023-200". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Грузовичок, везущий на себе огромный глобус, в который воткнут красный флаг, символизирующий пролетарскую революцию на одной шестой части суши. Вроде, по современным данным, только девятая, но всё равно немало.
Среди демонстрантов шло много артистов цирка. Не стану говорить про одно из важнейших видов искусств, но про то, что цирк любили всегда, с этим сложно спорить [16].
Циркачи шли по площади и работали так, как если бы это происходило на манеже. Жонглеры подкидывали шары, атлеты сгибали подковы и рвали цепи, акробаты кувыркались. На отдельной платформе, двигавшейся без помощи автомобиля или коня, зазор между землей и днищем прикрывал кумач, позволяя только догадываться об источнике тяги, метатель ножей пытался попасть в привязанную к деревянному щиту красивую женщину, но каждый раз промахивался, и лезвие втыкалось в одном-двух сантиметрах от головы и туловища несчастной.
Когда я увидел метателя, в голове что-то щелкнуло. Обычно в фильмах про диверсантов (хоть наших, хоть ихних) любят показывать, как тяжелый нож преодолевает расстояние в тридцать, а то и пятьдесят метров, попадая в горло или сердце жертвы, и та молчаливо падает либо на землю, либо в воду. Специалисты над такими сценами дружно хихикают, говоря, что даже десять метров – это уже много, а реально можно попасть не дальше, чем с шести-семи метров.
Метанием ножей мне заниматься не приходилось, но уверен, что с трех-четырех метров (расстояние от группки вождей до циркачей) попасть хоть в Ленина, хоть в Свердлова или в Троцкого, ради годовщины Октября пригнавшего бронепоезд в Москву – не проблема.
Я уже начал обдумывать, как скинуть метателя с подиума, чтобы это выглядело естественно, но потом вдруг осознал, что и мои нынешние мысли, и план – полнейший бред! Что здесь никакого покушения не произойдет. А циркач просто старательно делает свою работу, пытаясь произвести впечатление на зрителя.
Я ещё помнил демонстрации времен «застоя» и начала «перестройки», помнил их занудливость и формализм, когда в классе, а потом в институте строжили – мол, явка обязательна, а если кто не придет, пущай пеняет на себя. Здесь я чувствовал искренность. Да-да, она прямо-таки исходила от людей, идущих в колоннах. Чувствовалось, что эти простые люди – рабочие и подмосковные крестьяне, домохозяйки и служащие, демобилизованные солдаты и школьницы – искренне рады пройтись по площади, посмотреть на своих вождей, выразить своё искреннее восхищение.
Вот так и рождаются культы личности.
Глава восьмая
Коррупция на отдельно взятом вокзале
Сегодня я провожал Полину. Её командировка истекала лишь послезавтра, но прямых поездов по маршруту «Москва-Череповец» ещё нет, а «Москва-Вологда» ходит один раз в неделю. Стало быть, следующего пришлось бы ждать долгонько. Полина вчера весь вечер рыдала, пыталась выяснить, почему я её до сих пор не люблю, но потом успокоилась, придя к выводу, что оно и к лучшему. Мол, она меня любит, и это главное. Как честный человек (не в том смысле, что обязан жениться, а вообще) я передал ей предложение своего начальника, но, как и следовало ожидать, Полина отказалась.
– И что я здесь стану делать? Тут, вон, все образованные, гимназии позаканчивали, курсы, а у меня только школа грамоты при церковноприходской школе. Писать да читать умею, вот и всё. Дурой считают!
– Дурой тебя никто не считает, – осторожно сказал я. – А образование получить – дело нехитрое. Курсы какие-нибудь закончишь, подтянешься, в университет поступишь. Вон как ты мне хорошо про три закона диалектики рассказывала.
– Так я лекцию слушала, – усмехнулась Полина. – Там лектор всякие примеры из жизни приводил, а я уже по-своему переиначила.
– Видишь, сумела переиначить, молодец, – похвалил я девушку. – Я бы не в жизнь не догадался, что, если девушка превращается в женщину, это переход в иное качество.
– Ерунда это, – отмахнулась Полина. – И вот ещё что бесит: здесь меня девчонки барахольщицей считают. Мол, Полине бы тряпки да финтифлюшки покупать, вот и всё. Только и делает, что из своего женишка-чекиста деньги вытягивает. А как объяснить, что я всю жизнь чьи-то обноски донашивала? Мать своё платье перешьет – мне отдаст, да тетка какая. Я, может, за двадцать лет первый раз свои тряпки заполучила!
– А почему они думают, что ты у женишка деньги берёшь? И откуда про меня знают?
– Вовка, ты что, совсем дурак?
Точно, дурак. В «Метрополе» же проживают и остальные депутатки съезда РКСМ. У женщин глаз острый и ум тоже. Понимают, что у самой Полины Аксеновой деньги бы давно закончились.
– А ещё, Вовка, я ребеночка от тебя хочу.
– Ребеночек – это здорово!
Я прижал Полину к себе. Она же ещё и сама ребенок. Мне трудно представить, чтобы кто-то всю жизнь донашивал чужие вещи! А то, что молодая и симпатичная женщина хочет красиво одеваться – что тут плохого?
– Знаешь, Вовка, я и родить хочу, и рожать страшно!
– Так всем рожать страшно, – попытался я утешить девчонку. – Что тут поделать, если у женщин природа такая? Я бы и рад за тебя родить, да не смогу.
– Да дело-то не в том, что рожать страшно, а в том, что мне нашего ребенка страшно в мир выпускать! Понимаешь, он маленький совсем, а у нас голод, война. Как же ребеночек жить-то тут станет?
– Ну, он же не один будет, а с тобой. И со мной, если получится.
Я задумался. Если появится ребенок, надо жениться. А вот получится? В последнее время стал сомневаться в своем бессмертии, и вообще…
– Вова, ты чего? У тебя такое лицо стало, что мне страшно. Скажи, тебя куда-то отправят? На фронт или ещё куда?
Точно, Шерлок Холмс в юбке и панталонах! Кстати, а зачем нам сейчас панталоны?
– Давай-ка укладываться, завтра вставать рано.
Плохо, что нет прямого поезда, но ничего страшного, в Вологде пересядет на «питерский», а там до нашего губернского центра рукой подать. Тем более не одна едет, а с попутчиком. Вон он стоит, хмурится.
Степан Телегин, превратившийся после Первого съезда РКСМ из председателя союза социалистической молодежи Череповецкой губернии в председателя губкома РКСМ, был недоволен. Во-первых, на фронт его пока не отпустили, приказав вернуться в губернию, подобрать достойную смену, а уже тогда – приходи в военный комиссариат или в губком партии и получай назначение. А во-вторых, он косился на два огромных узла своей попутчицы, понимая, что тащить их придется ему. У нас, конечно же, мужчина и женщина равны, но кое в чём буржуазные предрассудки не изжиты. Была у Степана и ещё одна причина хмуриться.
В бытность, когда юный Октябрь только-только отпраздновал свой первый день рождения, поезда ходили ужасно. И паровозы ломались, и поездные бригады могли неожиданно куда-то деться, а бывало что и дрова заканчивались. Словом, нам пришлось проторчать на вокзале два часа, что, впрочем, совсем немного.
На перроне тоскливо переминался народ – и командированные специалисты, курсирующие из столицы в провинцию и обратно, и демобилизованные солдаты, и просто крестьяне, приехавшие в столицу прикупить что-нибудь нужное в хозяйстве: подковы для лошади, мешок гвоздей, отчего-то бывших в огромном дефиците, вонючее мыло или спички. Некоторые тащили с собой городскую одежду, удачно выменянную на сало или масло, пару венских стульев, полученных за мешок крупы. С одеждой и мебелью понятно, вещи нужные, однако попадались и весьма необычные. Тетка в лаптях, поношенной кацавейке и черном платке аккуратно поставила на мешок, набитый какими-то тряпками, аквариум. Она что, собирается выращивать барбусов или нильских сомиков? Хм. А вон тот здоровенный дядька с окладистой бородой, похожий на диакона, стоит в обнимку с граммофоном! Не иначе, собирается толкать искусство в массы! Уже не припомню, в каком фильме про гражданскую войну народ приглашали «Для пития самогону и слушания граммофону»?
Впрочем, если крестьянин съездил в город и прикупил на свои кровные деньги, полученные от продажи зерна государству по «твердым ценам», любую вещь, так это его право.