Тюрьма (СИ)
На другом конце города, в колонии, закончилось совещание офицеров. Стратегия и тактика были определены самые простые: открыть ворота да впустить специально обученных для подобного рода операций солдат, а они уже сами разберутся, что к чему. Было, правда, опасение, что осужденные попытаются предупредить нежелательные им события и устремятся на прорыв, но в такую возможность мало кто верил.
Против штурма высказался один лишь майор Небывальщиков, религиозный подвижник в среде лагерной администрации. Он предвидел, что даже широкая огласка, какую получил бунт, и присутствие депутата не помешают солдатам учинить побоище, особенно теперь, когда среди них распространился слух о пособничестве Филиппова побегу Дугина.
Крыпаеву майор подвернулся в пустом коридоре, может быть, далеко не случайно, и подполковник решил, что тот еще не утратил веру в его более возвышенный, чем у смирновской лагерной верхушки, образ мысли, на что-то надеется и не прочь потолковать по душам, за что-то плотно и уверенно плывущее ухватиться, пока разливающееся вокруг зло не обессилело его и разметавшиеся повсюду щупальца адских исчадий не утащили на дно. Стал подполковник рисовать на своем прекрасно сформированном лице выражение, как-то соответствующее мощи рассекающих волны лайнеров, фрегатов и айсбергов, а в душе потешался над сбитым с толку богоискателем.
— Давайте, майор, валяйте, не стесняйтесь, — по-простецки, не гнушаясь некоторым даже панибратством, поощрил он.
Надеется, предположим, на перевод в другое, более достойное место, — размышлял он, пока майор мялся, не решаясь заговорить, — и почему бы не устроить ему этот перевод, малый сей заслужил. Подполковник с остро кольнувшей его сердце жалостью воззрился на майора.
— Знаете, у меня созрела любопытная идея. А ну как собрать на большую конференцию сотрудников исправительных учреждений и служителей культа, предоставить им возможность вместе обсудить проблемы… гм… перевоспитания осужденных, воздействия на их души… Я мог бы организовать нечто подобное. А у вас, майор, в этом отношении уже имеется известный опыт. Я вас непременно приглашу!
— Это хорошо, это хорошая идея, — согласился майор, без особого, впрочем, энтузиазма. — Но здесь все погибнет…
— Как же мне понимать ваше последнее высказывание? — перебил подполковник с преувеличенной озабоченностью.
— Я на совещании ясно изложил свою позицию.
— Касательно завтрашнего ввода войск? Нет-нет, вы это напрасно, откуда этот пессимизм, зачем мрачные прогнозы? Я здесь именно для того, чтобы предотвратить возможные эксцессы. Солдаты будут вести себя дисциплинированно. Я обещаю вам это! Они строго предупреждены.
— Отец Кирилл погиб, а завтра самый храм разрушат! — с жаром воскликнул майор Небывальщиков.
Подполковника покоробило столь нетактичное напоминание о его осечке с попом, тем не менее желание утешать и приободрять майора не угасло.
— Ну-ну, не надо преувеличивать, — сказал он. — Ни один солдат не войдет в храм, даже если в нем, по древнему русскому обычаю, укроются осажденные. Вы сами войдете к ним, произнесете речь, призовете к очищению души покаянием, наставите на путь истинный… Попрошу сюда, — подполковник указал на дверь туалета.
Майор вздрогнул. Опустит, мелькнула шальная мысль; однако легко отмел ее, мало ли что помстится. Они вошли внутрь, и подполковник подвел своего спутника к окну.
— Взгляните! — предложил, или приказал, он.
Майор увидел внизу, словно на дне какого-то ущелья, бледные, залитые светом прожекторов лица заключенных, плотной толпой стоявших у высокой металлической решетки. Но не к ним привлекал внимание майора подполковник, вытягивая руку и тихонько постукивая указательным пальцем по стеклу.
— Очень жаль, что отсюда не увидеть, но там — понимаете меня, майор? — да, приблизительно там ваш храм. Смею надеяться, он все еще в порядке. Красуется себе… Если не осквернили, не разрушили сами прихожане, на что нам обоим остается лишь вынашивать и питать надежду. Они все-таки варвары, согласитесь. О-о, еще какие, еще какие варвары, майор!
Майор Небывальщиков долго вглядывался в темноту над крышами лагерных строений, слыша за спиной неприятное шуршание выпускаемой подполковником струйки.
Перед решетками, ограждавшими пустое и как бы фантастическое, занесенное сюда с какой-то безлюдной планеты пространство между центральными воротами и населенной территорией зоны, заключенные простояли до утра, до самого начала штурма. На их напряженных и злых лицах читалась решимость, они твердо положили отразить солдатскую атаку, что бы она собой ни представляла, устоять перед соблазном капитуляции, погибнуть в бою. Одни уходили отдохнуть, вздремнуть часок, другие приходили, возвращались, так сказать, в строй, толпа не уменьшалась.
Кого только не было в этой толпе! Справедливые и несправедливые, обидчики и обиженные, тупые и смышленые — все это перемешалось, сбилось в кучу, сплотилось в массу, которая вытягивала вверх мускулистые руки с зажатыми в них палками и самодельными мечами и сама себе казалась грозной и несокрушимой. Объединяло их сознание отрезанности от чудесного естественного мира, близкого и недоступного, скученности в тесном, замкнутом пространстве, откуда им не вырваться, какие бы страшные вещи ни происходили там с ними и какое бы отчаяние не овладело их душами. Они были как дети, которые долго резвились и проказничали, а потом вдруг с ужасом ощутили неотвратимость надвигающегося наказания. Никто из них не знал, доживет ли до завтрашнего вечера. И им оставалось одно: жить иллюзией своей силы и непобедимости.
Матрос потел, запускал длинные пальцы в заметно отросшие за время бунта волосы и ерошил их, каким-то словно надуманным покашливанием прочищал горло. Протрезвев, он не звал уже к прорыву, который лишь дал бы солдатам возможность открыть огонь по толпе, не способной ответить тем же. Дугин выбыл из борьбы, и Матрос сделался фактически единственным руководителем мятежников. Хотелось вдруг дернуться, протанцевать что-то на месте и бросить людей в бой, на погибель, чтобы осознать это потом как жест отчаяния, по-своему великолепный, но чувство ответственности, не вполне ему, конечно, знакомое, тревожило и сдерживало Матроса. Вот и губы его запеклись, мучила жажда, пил без конца воду; все думал, что заболевает и что хорошо бы поскорее уйти в беспамятство, забыться, ни о чем не думать. Холодком тянуло от новой роли, от строгой необходимости справляться с ней. Он сразу почувствовал всю тяжесть и бесперспективность этой роли, ведь теперь не спрячешься за спиной всезнающего и такого сообразительного Дугина. Игры кончились, впереди сгущалась и все отчетливей хмурилась неизвестность. Дозорные и разведчики докладывали, что лагерь окружен, солдат согнано несметное количество, настроены они решительно, и штурма следует ожидать с минуты на минуту. С воли поступали сигналы один другого тревожнее. Больно бился, раненой птицей, вопрос, когда ж это успели окружить лагерь, согнать столько солдат. Он, Матрос, все это как будто проспал, а вот теперь очнулся в каком-то другом, неведомом ему мире. А Дугин, которому он верил, как брату, Дугин собрался бежать без него, хотел бросить его на произвол судьбы!
Дугин поступил как предатель. А все потому, что он не прост и у него на воле могущественный брат, у Матроса же ни поддержки со стороны, ни опоры никакой, одна лишь простота. Так думал не один Матрос. Вот почему хотелось всю эту массу кинуть в огонь, принести в жертву, смутно уповая на какое-то спасение в этом. Но то, как легко, если верить рассказу вернувшегося из переделки Гонцова, пресекли попытку побега, вразумляло, лишний раз указывая, в каком безнадежном положении очутились люди, которых Дугин вдохновил на ропот и некое будущее победоносное сражение, а потом предал и бросил.
Мысль о капитуляции не была чужда Матросу, однако он не решался высказать ее вслух. Да и не ему высказывать ее — сдача ли, сопротивление ли до последней капли крови, его-то, одного из главных зачинщиков мятежа, не пожалеют ни при каком раскладе. Даже представить себе жутко, что происходит сейчас с захваченным Дугиным! Оставалось лишь надеяться на эту толпу рассерженных и отчаявшихся людей, на живой щит, который сломают… а может быть, и не сломают?.. Нет, конечно, сломают, но ведь не сразу, и когда еще доберутся до него, Матроса!