Тюрьма (СИ)

— Ограбим какой-нибудь банк, — придумала на ходу или высказала уже какое-то время имевшуюся у нее задумку Инга.
— Банк ограбить — это не курицу украсть, — сказал Архипов, понимая, что жена не шутит, и все же не придавая большого значения ее словам. — В банке, поди, и без жертв может не обойтись. Эти налеты, ограбления… А ты же видишь, какой я невезучий. Я никому не желал худого, а уже двое ни с того ни с сего лишились жизни и все как будто по моей вине, как будто я впрямь думал их погубить.
— Какое у тебя доброе сердце!.. И эта беззаветная преданность не вполне ясным идеалам… Только, знаешь, в нашем положении лучше верить, что когда-нибудь нам все же повезет.
— Я не знаю, что делать, Инга.
— Не знаешь? Нет, ты знаешь, но почему-то вздумал прикидываться, маскироваться, фарсы тут играть… А ведь чтобы действительно прикидываться в этих наших обстоятельствах… в таких, как нынче наши… нужно быть последней сволочью, а разве это ты поставил перед собой целью? Ну так кончай ерунду и принимайся за дело. Не сидеть же сложа руки в этой мурье, где нас в конце концов накроют! Выход у нас один: бежать за границу. Ты прекрасно понимаешь, что надо раздобыть оружие и ограбить банк.
— Но где мы раздобудем оружие?
— Можно позаимствовать газовый пистолет, я видела его у некоторых наших знакомых. Научишься пользоваться… Сумеешь, все сумеешь… Полагаю, ты в состоянии напугать газовым, ну, для пущей выразительности картины сделаешь страшное лицо.
Архипов вышел наружу и сел возле порога, привалившись спиной к прогревшимся уже на солнце бревнам стены. Перед ним расстилалась уютная нежно-зеленая поляна, а дальше открывалась хмурая серость леса. В его памяти вдруг всплыло лицо Бурцева. Он почти видел его, и это видение отличалось резко и въедливо мучающей навязчивостью. Архипов при всем желании не добился бы разумного совета от Бурцева, который когда-то был бойким и смышленым парнем, а в лагере стал загнанным, затравленным зверьком. Тем не менее воображалось, что другого такого советчика еще надо поискать. Он мне снился, когда я спал рядом с Ингой, — внезапно подумал Архипов. — Может, в самом деле снился? Невозможно было точно припомнить, и Архипов с сомнением покачал головой, но чем больше он сомневался, тем сильнее разбирала его дрожь, вызванная ощущением, что несносный Бурцев где-то рядом.
* * *
Зловещие чары, навеянные Дугиным-старшим, были сильны, пока шла своим чередом встреча в гостиничном номере, а как только прохвост исчерпал свои аргументы и удалился, они рассеялись, и подполковник Крыпаев почти тотчас же осознал, что не вытерпеть ему ужаса и позора его морального падения. Все вспоминалось, заставляя вздрагивать, как горделиво, с уверенностью в победе, покидал его номер шантажист. Воображалось вдруг, будто он, офицер, странным образом уменьшившийся, принявший облик оловянного солдатика, подбегает к большому и важному Виталию Павловичу, грозит ему пальчиком, тонким голоском кричит: мне все открылось, вы — продувная бестия, и я это так не оставлю, я вам спуску не дам, узнаете вы меня! И понимает, что смешон, а остановиться не может. Было ясно, что это — работа пораженной какой-то ужасной болезнью фантазии, а с победоносным видом номер его покидал Виталий Павлович наяву и как раз очень схоже с тем, как отложилось это в памяти, но! — прошло несколько времени, не так уж и много, и подполковником овладели сомнения. А ну как вовсе не приходил Виталий Павлович, и Вася отнюдь не портил воздух, более того, они даже, можно сказать, совершенно, абсолютно не существуют? Во всяком случае, ничто не мешает ему сцену морального падения принимать за сцену из какого-то надуманного спектакля, заглядывающего в мир невероятного, невозможного в действительности. И ведь зачем-то еще добавляется к ней поза с поникшей и захваченной в руки головой, выходит так, что будто бы он, подполковник, катается по полу, горько и жутко завывая. Как же не усомниться? Да оно и очевидно, что не иначе, как неведомая и злая, скорее всего сверхъестественная сила вынуждает его снова и снова разыгрывать один и тот же чудовищный спектакль. И коль он сознает это, налицо, стало быть, ясные и почти конкретные признаки выздоровления. Впрочем, не следует надеяться, что восстановление чести и достоинства произойдет в одно мгновение, в силу какого-то замечательного волшебства; или что оно уже произошло. Не страшно раз-другой и повторить мысленно — к тому есть основания — ужасную сцену, мол, впрямь катался по полу, дико завывал, а перед тем униженно умолял негодяя пощадить его, пожалеть. Так что скажем как бы заново: поначалу незадачливому порученцу, посланнику высоких столичных сфер казалось, что выказанная трусость, а несчастный не мог не признать, что струсил, толкнула на путь, откуда нет возврата. Вообще не повезло, безобразно и скверно не повезло в Смирновске, куда прибыл с приказом, переросшим в благое намерение, навести порядок. О да, миссия ответственная, грандиозная, все равно что веление небес или категорический императив, именно это — навести порядок — поручили, и не случайные люди, а большие начальники, вдруг подмигнувшие, похлопавшие снисходительно по плечу, оказавшие доверие: давай, парень! Начальники так и остались большими, а он оказался маленьким, жалким. Сжался в комок перед каким-то местечковым пройдохой!
 
Боже! Боже! Мог ли этот комок, направляясь в провинциальное болото, хоть на мгновение вообразить, что его доброе имя свяжут с ловким побегом заключенного и смертью попа, а сам он так унизительно затрепещет перед выряженным попугаем бандитом?
Но это лишь поначалу так казалось. Да хоть бы и струсил, как говорится, струхнул маленько, но что с того? С кем не бывает… Зачем думать, будто нет возврата, — вот вопрос. Ну, спровоцировали его, и он обернулся на миг оловянным солдатиком, так что же, это уже как есть позор, легший несмываемым пятном? Положим, в прошлом не выпало яркого случая испытать свою воинскую доблесть, но ведь и сомневаться в себе как в честном и всегда готовом свято блюсти офицерскую честь, отлично вымуштрованном — хоть сейчас на парад! — господине, будущем убедительном генерале, пожалуй, что и маршале, оснований не возникало. А теперь мельтешат перед мысленным взором картинки, из которых явствует, что лицемерил, лгал всем и себе в первую очередь. Как быть? Что сулит будущее? Можно промолчать, можно, нацепив маску невинности, некой незапятнанной чистоты, непогрешимости, следовать пунктам тайного договора с Виталием Павловичем, этой гадкой сделки между трусостью и разбойничьим замыслом. Еще один осужденный сбежит, и никто не заподозрит, что в этом замешан сам подполковник Крыпаев. Он уже шагает по пути исполнения этого плана.
Но что это за ахинея такая, чтоб афериста, подонка, разбойника с большой дороги уважительно величать по имени-отчеству, а о себе уничижительно мыслить в третьем лице? Так дело не пойдет. Федор Сергеевич уже знал, его конечная цель — удачными маневрами и ценой огромных усилий заманить подлеца Дугина в ловушку и обезвредить, собственно говоря, ликвидировать этого опасного врага общественных устоев и основ нравственности.
А зачем, говоря вообще, Дугину понадобилось привлекать к делу постороннее лицо, да еще из числа военных, заведомых противников? Не рассчитывал же он в самом деле, что подполковник возьмет да подпишет приказ об освобождении его брата? Для связи с младшим Дугиным можно было завербовать и чин поменьше. Единственное разумное объяснение: старший Дугин страхуется на случай провала. Если его брату не посчастливится улизнуть, один подполковник и будет в состоянии защитить незадачливого зэка от разъяренных охранников. Хитро, но рискованно! Ведь подполковник мог совершенно не испугаться угроз, дикого и наглого шантажа. Получается, бандит читал в его душе лучше, чем он сам.
Читал, да не дочитал! Конечно, сам подполковник — и кто только тянул его за язык! — как раз и подсказал блестящую идею побега. Эти переговоры, первые настоящие переговоры с бунтующими, и, разумеется, последние перед штурмом, — весьма серьезный и скользкий момент в предстоящем подавлении мятежа. Примерно так: обе стороны выставляют равное количество участников; никакого оружия; эти договаривающиеся стороны должны быть представлены отнюдь не случайными лицами. Само собой, увяжется Филиппов и его выводок, а это довесок, это мягкая почва, болотце, можно провалиться, можно, однако, и сыграть на этом здорово. Более благоприятного шанса бежать, чем эти переговоры, у Дугина-младшего не будет.