Тюрьма (СИ)

Офицер с журналистом первые сообразили, что неудобно, даже и неприлично, заталкивать даму на верхний ярус, и стали поспешно опускать ее вниз, и в результате посадили на плечи директору. Так, с народной избранницей на плечах, Филиппов хотел было отправиться в туалет, чтобы почистить на ночь зубы, но ударившаяся на выходе лбом о косяк двери Валентина Ивановна вдруг закричала в голос и завыла. Никто не знал, что делать с ней. Впрочем, ее успели подхватить, подполковник и Якушкин ловко засунули ее обмякшее тело в темное пространство нижнего яруса, а Филиппов выдавил ей из тюбика на ушибленное место немного зубной пасты, вообразив, что это будет отличным компрессом.
— Филиппов, будь другом, скажи подполковнику, что мы гибнем, — предложил Якушкин. — Поезд мчится в никуда, и это очень символично. Так бывает в кино…
— Мы не гибнем, Филиппов, — возразил Федор Сергеевич, добродушно посмеиваясь, — мы мчимся в Москву, а Москва всем нам добрая мать и заступница.
Куртку Инга оставила в своем вагоне, а нож, уходя, спрятала за поясом платья. Он мешал ей, но и постоянно напоминал о себе, не позволял ей забыться, отвлечься от задуманного. Теперь она вытащила его из тайника, согретого ее прекрасным телом, раскрыла, зажала в кулаке и направилась к купе. Дверь в него была приоткрыта, но внутри оказалось так темно, что и слабый свет, просочившийся из коридора, не помог Инге разобраться, в каком порядке разместились на койках пассажиры. Она остановилась в тесном проходе, вслушиваясь в дикий храп, свист и пьяные стоны.
Четверть века спустя и я мчался в поезде из Смирновска в Москву. На вокзал проводить меня пришли некоторые люди, и, между прочим, ожидалось также появление моего друга, над чьим устаревшим романом я, с утомлением и скрежетом зубовным под занавес, отлично поработал. Среди ожидавших этого интересного во всех отношениях появления меня не было, я только снисходительно усмехался. Выглядел я на перроне, в полном соответствии со своей репутацией, составленной простаками, чопорным и даже высокомерным субъектом, и любой, взглянув на меня, мог бы сказать, что от подобного господина добра не жди. Мне ли было не знать, что этот мой друг, замечательно преданный, верный, словно соратник какой в праведном, идейно укрепленном деле, не появится и появиться не может?
Ингу окружала темная и воющая неизвестность. Другой мир, неопределенный, не слишком приветливый, невразумительно шумящий. В этом мире разные люди превращались в нечто одно, даже не в одного человека, а некую однородную массу. Необходимость ударить предателя ножом (и как-то вообще взыграть, забесноваться) утратила для Инги всякий смысл, тем более что она сейчас уже размышляла над словами, что предателю, кем бы он ни был, не избежать участи Иуды.
Любопытно и представляет собой богатый материал для исследований отношение кассирши и официанта к неожиданному, по крайней мере для них, выходу на сцену нашей героини, пока лишь бегло нами отмеченное. Следует развить, разобраться, докопаться до причин такого отношения и сделать хоть сколько-то существенные выводы. Кассирша и официант — люди нового порядка, новой эстетики. Сами небогатые, скучно живущие, много работающие (что называется гнущие спину), они уже твердо убеждены, что человек должен быть весьма состоятелен в финансовом отношении, занимать почетное место в обществе, изрядно сыт, одет, обут, вальяжен, надежно защищен от напастей, бессонницы, просьб и требований пустых и вздорных, ничего в жизни не добившихся людишек. Оттого, что они это хорошо чувствуют и понимают, они и сами как будто принадлежат к тому великолепному миру, где водятся птицы высокого полета и корабли, которым обеспечено большое плавание. Они некоторым образом смешиваются с этим миром, по-своему блаженствуют в нем, для них не имеют значения и смысла противоречия, не представляет никакого интереса революционная борьба, они не видят больше красоты в мятежах, не чувствуют драмы или даже трагедии, когда и с персонами, которыми они пленены, случаются пренеприятнейшие казусы, кончающиеся, глядишь, тем, что их, словно простых смертных, выносят ногами вперед из их особняков и дворцов.
 
И вдруг перед этими завороженными, очарованными простецами возникает Инга. Если бы то, что мы сейчас сказали о них, было измышлением, и на самом деле они другие, то есть все еще старые добрые знакомые бесчисленных кассирш и официантов их поколения, они не удивились бы так и не вознегодовали, завидев жалкую женщину, требующую билет на ничтожную сумму и грошовый стакан чая. Что, однако, удивительного в том, что вчерашняя красавица и гордячка вдруг предстает замухрышкой, с набрякшими веками, с залегшей у рта горькой складкой, с торчащими из волос пучками травы, соломы какой-нибудь? Разве человек не устает, не надламывается, не поддается хворям, не покрывается морщинами, не стареет, не меняется, не становится похож на ходячего мертвеца? Разве человек всегда при деньгах, напомажен, подтянут, с куда как оптимистической улыбкой на губах? Зачем смотреть на крах красоты Инги и ее плачевный уклон в какое-то полуживотное состояние как на нечто возмутительное, непотребное, бросающее вызов духу нового времени? Это со всяким может случиться; это даже как-то обычно для всего живущего и, если уж на то пошло, является драмой почти всякого человеческого существования. Но кассирша и официант глянули так, словно они боги, а эта невесть откуда выползшая особа — никто, ничто. Словно новый порядок и новая эстетика подарят им бессмертие, но лишь в том случае, если Ингу они опалят презрительным взглядом.
А не так бы надо, нет, не так. Арестовать, наказать за убийство судьи, вовсе расстрелять — что ж, это было бы в порядке вещей, ибо каждому да воздастся по делам его. Но отрицать, отметать, поливать презрением, унижать пренебрежительным отношением, ставить ни во что, не имея на то решительно никаких оснований… Еще, полагаю, необходимо сказать следующее. Инга не просто высунулась, выглянула из норы, где более или менее долго пряталась, при этом так выразительно оскудев. Она теперь переползала в тот самый новый порядок, о котором так пеклись и который были готовы бездумно воспевать кассирша с официантом. И оттого, что этот процесс переползания был мутен, едва ли не тошнотворен и, во всяком случае, бесконечно далек от приемлемых эстетических норм, она на какое-то время утратила волю, потеряла из виду все ориентиры, какие были еще возможны в ее бытии, и не сделала ничего из задуманного. Не всадила нож в брюхо Якушкину, не толкнула как-нибудь подполковника, не ущипнула Валентину Ивановну, не рассмеялась в лицо Филиппову. Ничего! Эти люди показались ей тенями, свалявшимися в безобразную кучу. И, переползая, она влекла за собой (или в себе, это уж как кому заблагорассудится ухватить мысленным взором) свою беду, истерзанную душу, отягощенную грехами совесть и все те же пучки травы, все те же мешки под глазами и горькую складку у рта.
В переходе между вагонами Инга бросила нож в щель, тускло и нервно летевшую над рельсами. По ее лицу скользнул подозрительный взгляд официанта, пораженного тем, что она снова оказалась в ресторане. Но она всего лишь проходила мимо. Поезд замедлял движение.
— Как те люди, покойны уже, не гогочут? — спросил официант тихо и равнодушно, лишь бы спросить. Расстаться с загадочной и опасной женщиной молча он не решился.
Не пропустить станцию! Хотя она не сумела бы объяснить зачем, Инга ускорила шаг.
Вбежав в свое купе и схватив куртку, она бросилась в тамбур. Там уже стояла проводница.
— Разве это ваша станция? — спросила она.
— Неважно, — ответила Инга.
Поезд остановился, и проводница открыла дверь, не переставая дивиться выходке странной пассажирки, вздумавшей внезапно прервать свое путешествие. Впрочем, ей часто приходилось сталкиваться с чудаками, это обычное дело в дальних поездках.
Снаружи Ингу поглотили холод и темнота. Трудно было предположить у этой станции какое-нибудь разумное, аккуратное, цивилизованное название. Инга сунула озябшие руки в карманы куртки и решительно зашагала к таинственным сооружениям, смутно светящимся впереди.