Тюрьма (СИ)

— Он, говоришь, умный? — Инга пожала плечами. — Так и я не глупа.
— А с Бурцевым все было иначе. Я как его увидел тогда здесь, сразу сообразил, что это призрак. Нет, думаю, не проведешь, потому что слишком ты достоверный, я тебя мигом узнал, ты прямо как вылитый и совершенно живой. Он посмотрел на меня и вдруг спросил: ты суетишься, Саша, страдаешь? Что ты будешь делать с таким вопросом! Кто-то мимо ушей пропустит, или, вот, можно подумать, что жизнь прожита напрасно и загублена, а я промолчал. Ну, страдаю… А что толку? Ничего не получается, Якушкина не удается уговорить, помощи ждать неоткуда. Прямо тут бы ему и помочь, но, как ни крути, призрак… Я понимал это, и все же я начал думать, что есть какая-то сила, которая делает так, что он, оставаясь в лагере, в то же время может появиться здесь, такой же настоящий, как и тот, в лагере. И я не мог отвязаться от этих мыслей. Значит, надо снова и снова подстерегать Якушкина, ходить к нему, говорить с ним, убеждать его. Другого выхода нет. А когда я лучше сознаю, что он, Бурцев то есть, лишь там в лагере и больше нигде, я вижу, как он мучается, и это хуже всего…
— Стало быть, я зря мстила за тебя тому судье?
— Чего набычилась? — крикнул Архипов.
— Я набычилась? Да я тебя по-человечески спрашиваю и говорю с тобой как человек с человеком. Зря я, что ли…
Архипов прервал вспылившую жену:
— Жизни у людей складываются по-разному, вот что тебе следует усвоить в первую очередь. Ты убила человека… Бурцев никого не убивал, но в моей голове сидят такие его невзгоды и мытарства, что их хватило бы на целый ад… И может быть, ты когда-нибудь увидишь меня так же, как я вижу его, и поймешь, почему я сидел здесь, при этом вообще-то подвергаясь страшной опасности, и думал о нем…
Инга не нашлась с ответом. После паузы она сказала:
— Я пойду с тобой.
— Нет, этого я не допущу. Риска особого нет, но если я хоть чуточку рискую, совершенно незачем подвергать риску и тебя.
— Я пойду, — упрямо повторила женщина.
Он понял, что так и будет. Хорошо, пусть идет. До какого-то момента он вообще не будет обращать на нее внимания, а потом словно вдруг заметит случайно и не то чтобы обрадуется, а скорее удивится, но и признает, конечно, за ней право поступать по собственному усмотрению.
Инга вглядывалась в серьезное лицо мужа, единственного нужного ей человека на свете, нахмурившегося сейчас в озабоченности ее непослушанием. Проникнут заботой, все мысли только о том, как бы сберечь ее, уложить в какую-то вату, укутать, словно игрушку, в предельную безопасность. Как будто здесь, в лесу, они на пикнике, и он советует ей не баловаться и не играть слишком близко у воды или не забредать одной в чащу. И можно подумать, что без его поучений, без его разглагольствований она не понимает, сколько всего испытал, сколько всего скверного, страшного, невероятного он узнал благодаря несправедливому приговору глупого судьи. Можно подумать, что и теперь уже, а не в отвлеченном будущем, о котором он Бог знает зачем толкует, она не видит его так же, как он видит своего друга Бурцева, не страдает, видя его страдающим, не отвергает эти жуткие видения, в то же время признавая их реальность, — все точно так же, как происходит с ним в его новой, сумасшедшей и вышедшей из-под ее контроля жизни. Из-за его сумасшествия и она сходит с ума.
Вот он тут давеча вскрикнул с пугающим смехом: а мы с ним подумывали об Южной Африке, бить там негров!.. То есть они с этим Бурцевым так мечтали, коротая лагерные будни. И она ему сказала: что ж, давай бить негров, сыщем их где-нибудь и — стенка на стенку, из нас, то есть если ты да я, отличный получится отряд белолицых бойцов. Чем не сумасшествие? Но он сходит с ума из-за человека, имя которого ей ничего не говорит, а она из-за него самого и еще потому, что ее жизнь, как она теперь видит, окажется напрасной, если он по-прежнему будет удаляться, уходить, ускользать от нее, так и не поняв, не приняв того дикого и бесчеловечного поступка, который она совершила ради него. Он расклеивается, распадается, и она — вместе с ним, но он, кажется, уже вполне отдался на растерзание судьбе, а она не признает капитуляции, она смотрит трезво и сурово на существующее положение вещей.
 
Наверно, этот человек, ее муж, ставит перед собой невыполнимую задачу, грезит несбыточным освобождением друга просто для того, чтобы поменьше думать о том, насколько иллюзорна их собственная свобода и в какой степени они, загнанные в лес, напоминают затравленных, насмерть перепуганных хорьков, сусликов, опешивших мелких грызунов каких-нибудь. И она вынуждена подыгрывать ему. А что поделаешь? Не бросать же его! Что она будет представлять собой, оставшись одна? Он, пожалуй, лишь воображает, будто обрел друга в некоем Бурцеве, а на самом деле случилось так, что там, в лагере, он, словно в страшном сне, остался один, без нее, своей драгоценной, любимой жены, — и вот во что превратило его одиночество! Он и продолжает болеть этим одиночеством, даже теперь, когда они вместе. И ей грозит та же беда.
Он вышел из дома, и она вышла вслед за ним. Делает вид, будто не замечает ее, — продолжение игры. Пусть! Существо-то родное, и всем можно пренебречь, от всего можно отказаться, лишь бы быть с ним, больше ничего не надо. Что-то спасет их? Зачем спрашивать… Если и спасет что, так только любовь.
* * *
Анархическая стихия обуревает мою душу, и рядышком теснится грозное мышление имперской направленности. Странная смесь, которой, если верить моим ощущениям, нет предела, она, выходит дело, больше достигнутого мной постижения внешнего мира и даров, отпущенных мне этим миром, больше мрака небытия. Игре ее красок не поспеваю изумляться. Наверное, потому, что даже в удивительном положении, в которое поставлен, я все-таки хочу определиться, каков же мой, так сказать, статус и что он собой в действительности представляет, а в итоге чаще всего складывается лишь путаница, я то и дело пытаюсь решить, как поступил бы на месте того или иного человека. Или как я в какую-нибудь решающую минуту поступил бы с ним. Предполагая, что со мной не может произойти ничего подобного тому, что происходило с Ингой, я думаю, однако, что на ее месте такого скользкого типа, как ее муж, попросту отпустил бы на все четыре стороны и после стал бы уже в одиночку бороться с судьбой. Я сочувствую Архипову, понимаю, что с ним обошлись несправедливо, осудив на длительную отсидку за кражу ничтожной курицы, и что Дурнев, которого он убил на дне невесть для чего выкопанной ямы, заслуживал кары, разве что не столь жестокой. Тем более взывают к сочувствию его попытки обрести тихое счастье с Ингой, после всех невзгод и испытаний пригреться у нее под крылом. Но если меня, при всем буйстве моих эмоций и переменчивости моих воззрений, можно подтянуть, дисциплинировать, настроить на высокий, несколько даже патетический лад, то с ним ничего этого не сделать. Меня и убеждать не надо, что человеку полезно видеть и чувствовать что-то еще, кроме самого себя и своего ближайшего окружения, а к нему с подобного рода назидательными и благотворными идеями лучше не подступаться. Я далек от мысли, что его следует приструнить, некоторым образом окоротить, как раз напротив, но что он нуждается в обработке, это факт, вот только обработать его, похоже, уже не удастся. Это разгильдяй, он непутевый, с ним каши не сваришь. Он никогда не станет тем, кого называют опорой отечества, ему не быть собирателем и хранителем земель, столпом мысли и духовным ратоборцем. И в высшем смысле Инге не по пути с ним. Из любви к мужу родилась ее ненависть к облаченной в судейскую мантию кукле, и она, не совладав с пылкостью, отправила бездушную, глубоко оскорбившую ее чувства куклу к праотцам, за что ни в одном государстве, чтящем законы и некие нормы поведения, эту бедную, взбалмошную и часто не ведающую, что она творит, женщину не погладили бы по головке. Но вспомним Медею с ее горячей дикостью, с ее страстной первобытностью, Медею с тем ее темпераментом, который, ясное дело, не мог простить мужу предательство и попрание ее необузданной колхидской любви. Словно океан страстей обрушился на клочок цивилизованной суши, где вертелся расчетливый, но узкий, далеко не все смекающий супруг, и погрузил его в хаос, все смешал и разметал. Несмотря на это, мы признательны Медее, нас восхищает взбаламученный ею ураган, мы, откидывая шелуху и ухватывая сразу главное, говорим: вот колыбель, вот наше все, вот зерно, из которого произросло все лучшее в последующей истории и в нашем нынешнем бытии. Вот принципы, которыми мы до сих пор руководствуемся, идеи, все еще питающие наше вдохновение. Положим, все это мы говорим не очень-то внятно и отчасти словно в бреду, что никого не должно удивлять, — достаточно принять во внимание тот факт, что все эти древние истории, богатые жертвоприношениями, внезапным торжеством хаоса и пожиранием отпрысков, происходили как будто в ином мире, на другой, бесконечно удаленной от нас планете. Нужно быть куда как иррациональным человеком, чтобы в данном случае действительно откидывать шелуху и надежно схватывать главное, иными словами, вести себя так, как если бы тебе явлено чудо. Меня уже одолевает вопрос, который я готов рассматривать как чудесный и на вразумительности которого, однако, склонен настаивать, вопрос о масштабе, слоящийся на попутные и встречные вопросы о сходстве, различиях, оттенках и прочем. Не тот же взмах крыльев, поднимающий над простыми элементами нравственности, питающими слишком обыденную мораль обитателей всевозможных укромных уголков суши, усмотрим, при желании, и у незадачливой, на первый взгляд, обитательницы глубинки, у этой нашей бесстрашной и довольно-таки ядовитой Инги, производящей иной раз впечатление глуповатой барышни? Вот мой вопрос! Живу надеждой, что это можно сделать, то есть действительно можно усмотреть; не теряю надежды. Приятно грезить, вообще приятно жить, когда подобные вопросы не изнашиваются, поскольку ты уже слишком с ними сжился, а свежо и всякий раз неожиданно накатывают вдруг из какой-то неведомой глубины, обдавая тебя теплом, лаская, словно весеннее возрождение природы. То есть это ожидание чего-то невероятного, обновляющего, прекрасного в грядущем. И отрадно мне воображать, как величавый образ Инги, коль впрямь посчастливится его разглядеть и, если что-то в этом роде возможно, заполучить, напугает мелкую, какую-то, я бы сказал, второразрядную, третьесортную, резвящуюся нынче демократическую общественность, в иных случаях выглядящую даже распоясавшейся. Громадный может быть заложен в него заряд особой, как бы специальной способности устрашать и ужасать цивилизованную Европу, и без того косящуюся на нас с тревогой, хотя и не оставляющую надежд при первой же возможности поживиться нашими сокровищами! Но все зависит от дальнейшего поведения самой Инги. Зачем ей расхлябанный, бесхребетный, наполовину уж сбрендивший Архипов? Отчего бы не бросить его и не забыть, во имя великой цели, преступное прошлое? Почему не выпрямиться, не расправить плечи, не схлестнуться с судьбой один на один? Я бы именно так поступил.