Пожарная застава квартала Одэнмате (СИ)

Мы с Сага в оцепенении некоторое время наблюдали за ним. Потом, не сговариваясь, одновременно встали и, не поклонившись, покинули этот дом.
На улице мы постояли немного каждый под своим зонтом.
— Мне даже как-то легче, — произнес я неожиданно даже для самого себя.
Сага только покосился на меня, продолжая созерцать бесконечный дождь. Потом сказал:
— У него совсем не осталось средств к существованию. И мне он должен был заплатить из этих денег…
— Понимаю, — пробормотал я. — Это безумие какое-то. Мы шли, тащили его, убивали, чуть не бросились друг на друга — ради груды речного камня…
— Ложный ящик, — буркнул Сага. — Обычное дело. А деньги, наверное, даже не покидали рук казначея. А теперь все — пропали где-то в пути… Хитрая старая обезьяна…
— А что он говорил о заговоре?
Сага покосился на меня и после некоторого молчания произнес:
— Слышали ли вы о человеке по имени Юи Сосэцу?
Слышал ли я о Юи? Слышал ли я о Юи Сосэцу! О, да. Какой непростой вопрос, потому что следует с осторожностью выбирать общество, в котором можешь безбоязненно признать хотя бы, что слышал о таком человеке, как Юи Сосэцу. Подходит ли для этого общество Сага Хародзи?
А Сага, внимательно наблюдая за мной, произнес:
— Похоже, вы слышали о таком.
— Да, что-то припоминаю такое… — пришлось признать мне. — Я слышал, он не преуспел?
— Да, он и его соратники, замышлявшие против Ставки, покончили с собой, прежде чем их взяли.
Но никто точно не знает, сколько на самом деле участвовало в заговоре людей и сколько княжеств замешано. Оружия на тайных складах было запасено на несколько тысяч воинов.
— Так много?
— Да, немало. Склады ищут до сих пор. Болтали, одна окольная дорожка привела к нам, в Какэгава. Доказательств не нашли. Но Ставка воспользовалась первым же поводом, чтобы распустить нас. Так что следите за тем, что делаете и кто рядом с вами. Возможно, это шпион Ставки.
Я с трудом подбирал, что сказать, чтобы не выдать лишнего:
— Вы верите в это?
— Ничего не слышал о заговоре в наших местах, — ответил Сага. — Но не удивился бы. Многие наши были недовольны, когда лишились земли и пришлось довольствоваться одним рисовым пайком.
— Понятно. Что будете теперь делать?
Сага молчал несколько мгновений, потом произнес:
— Есть около Ёдэномадзё один приходящий лапшичник. Я его присмотрел, когда следил за вашим храмом.
— Да, я знаю, о ком вы.
— Заметил, что очень хорошо он зарабатывает. Зайду к нему сегодня вечером. Пойдете со мной?
— В каком смысле?
— В том самом смысле. Мне нужны деньги. Или у вас за душой есть что-то кроме камней из родного сада?
— У меня здесь… — я начал рыться в рукавах. — Сейчас… Вот! Двадцать дзэни! Берите, Сага. Но не нужно никуда ходить — это не кончится для вас добром!
Сага со странным выражением лица наблюдал за мной, потом посмотрел на деньги в моей руке. Поклонился:
— Извините.
И ушел в дождь.
* * *
Я провел тот вечер, сидя у переносного прилавка того самого лапшичника. Моложе меня, он работал допоздна, согревая по пути горячей лапшой идущих с поздних работ грузчиков и строителей. Братья Хиракодзи смеялись и балагурили, сидя рядом со мной, — мы заняли все места у маленького навеса, что лапшичник приносил и уносил на себе каждый вечер в этот переулок. Дела у него шли действительно хорошо — он мог себе позволить сооружать такое удобство для покупателей, иные торговали с поставленного на землю ведра…
Сакуратай сидел рядом и дымил своей увесистой трубкой, созерцая закатное небо и мелкими глотками попивая дешевое белое сакэ, что лапшичник наливал по четыре дзэни за чашку.
Я спустил тут все свои деньги, оставшиеся с моего последнего заработка. Съел три порции лапши — и больше в меня уж не лезло. Тогай с Хаято в конце концов ушли спать — с утра им было рано на работу, на храмовую стройку. Сакуратай тоже, выбив наконец трубку, поклонился и тихо удалился в темноту
А я остался один с лапшичником.
Уже совсем стемнело, когда Сага показался из переулка и неспешным шагом, положив руку на меч, приблизился к переносной лапшевне, увидел меня, замедлил шаг, но не остановился. Медленно он прошел мимо меня, не обратил на кланявшегося лапшичника никакого внимания, скрылся в переулке дальше. Мне показалось или он действительно не мог поднять глаз от стыда?
 
Он не обернулся и не вернулся. Он вообще больше в нашем квартале не показывался.
Капли падали на соломенную крышу навеса все реже, тише, пока не обратились в едва различимую в темноте водную пыль. Я доел свою лапшу и выглянул наружу.
Стало прохладно, задул ветер, унес тяжелые тучи, и с темных глубин неба на влажную землю пролила свой свет яркая огромная луна.
Дождь наконец кончился.
  
Глава 20
 
Хранитель мечей. Театр и актеры
 
Той ночью мне снился мой прежний господин, старший садовник. Он был молодым, мы были еще молодыми, тридцать лет тому, а позади в ночи на меловых утесах Симабары горел черным пламенем замок Хара и тяжело пахло горелым мясом.
— Я не хочу увидеть это еще раз, — произнес мой прежний господин, старший садовник. — Просто не могу.
Я проснулся, не понимая сна, который увидел. Некоторое время я смотрел на дощатый потолок храмовой каморки. Затем встал с циновки, на которой спал, потер лицо ладонями. Что за странный сон?
Было еще темно, но я не стал ложиться вновь. Храмовый сад отнимал немало времени. После сада я, как обычно, работал в городе, жаль, работа со священной повозкой уже закончилась, а она мне бы сейчас пригодилась.
За стрижку садовых растений в хороших домах платили серебряный бу, если садовник приносил ножницы с собой. У меня нет ножниц. И мне платили четверть.
После полудня я столкнулся с моим благодетелем из купеческого сословия, Окасукэ.
— Добрый ли день, господин Исава?
— Благодарю вас, что беспокоитесь, — смущенно ушел я от ответа.
— Да, — понимающе покивал Окасукэ. — Вот кончилась работа на повозке, а как она бы сейчас вам пригодилась?
— Это так.
— Ну, это ничего, — бодро поддержал меня Окасукэ. — Сегодня вечером к вам в храм зайдет молодой человек. Он вызвался проводить вас к людям, которым могут пригодиться ваши услуги.
— Премного благодарен, почтенный Окасукэ.
— Ну что вы, господин Исава, я только рад.
Вечером в храм пришел не кто-то другой, а Нагасиро. Тот самый молодец в белом, что дрался с соседскими на шествии, что вздорил с приятелями в первый мой вечер в Эдо. Это было неожиданно!
Он без церемоний, не очень-то вежливо кивнул мне, сразу направился к храмовым воротам, коротко бросив:
— Идем.
Очень невежливо. Но я последовал за ним.
Мы прошли через весь квартал, вышли к квартальным воротам, пересекли канал по мосту.
Вечерний Эдо бурлил, освещенный огнями вывешенных из окон фонарей с именами хозяев, начертанных на бумажных плафонах широкими мазками черной туши, и я понял, что уличная толпа мне уже несколько привычна, что я следую за Нагасиро, не замирая на широких перекрестках, где сталкивались потоки пешеходов, смело вливаясь в сонмы людей. Пахло пылью и потом, горячим маслом фонарей, нагретой бумагой.
Широки и бурливы улицы столичного Эдо вечерами.
Мы углубились в кварталы, которые были мне еще не знакомы, но я понимал, что находимся мы примерно в Накабаси.
И вот я услышал мерный стук глухого барабана и выкрики зазывалы. Шум скопища людей, голос жаждущей зрелища толпы.
И он открылся нам неожиданно из-за поворота — высокий фасад, увешанный вертикальными полотнищами с огромными узорами, башня, собранная из связанных толстых бамбуковых стволов над входом, с которой и надрывался зазывала, избивая свой барабан, толпа волновалась под его ногами. Ярко освещенный вывешенными фонарями фасад театра приковывал внимание и уже не отпускал. В воздухе вибрировало страстное ожидание.