Пожарная застава квартала Одэнмате (СИ)

— Я не видел никого из наших с тех пор, как прибыл в Эдо. Это было месяц назад. Я только когда прибыл, узнал, что произошло.
— Ого, — проговорил он. — Понятно. Да, здорово тебя, наверное, ошарашило. Ладно. Поговорить хочешь? Давай поговорим. Идем.
— Как мне звать вас?
— Сага. Хародзи Сага. Я был начальником караула на речных воротах в усадьбе.
Он провел меня в забегаловку, где я попросил чаю без ничего, а он сакэ и закуски, по этому без слов поняв все о состоянии обеспечения друг друга. И мы с ним поговорили.
Именно от него я с печалью узнал, что мой прежний господин старший садовник, оставшийся в Какэгава, получив неутешительные известия из столицы, не стал дожидаться унизительного изгнания, а вышел в сад на закате и вскрыл себе живот в полном одиночестве. Кроме него так поступили еще около десятка старых воинов.
Это было чувство потери, схожее с тем, когда лишаешься крыши над головой, — больше не осталось никого, кто мог бы меня направлять и кому я мог бы почтительно подчиняться. Даже самым капризным и глупым приказам вроде высадки голландских тюльпанов зимой…
Надеюсь на ваше достойное перевоплощение, старый господин. Ставку самоубийством не пронять — но, может, хоть кому-нибудь стало от этого стыдно…
Я теперь стал ронином во всех смыслах. У меня больше не осталось господина, даже воображаемого.
По-хорошему мне теперь следовало бы уйти за ним следом. Я некоторое время, пока Сага пил и ел, тихо обдумывал эту возможность. Да, пожалуй, это знак, что пришло мое время. Вот только оставалось еще одно препятствие…
Оставался ящик.
Что делать с ним теперь? Возвращаться в Какэгава было теперь вовсе бессмысленно, хотя я не думал об этом серьезно, да и, наверное, это невозможно. Но кому теперь я мог передать его, отчитаться и закончить свою последнюю службу? А я должен был закончить ее, прежде чем достану короткий меч ради чести моего почившего господина. Вряд ли он позволил отправить меня в Эдо и меч свой дал, чтобы я вот так бесславно оставил службу. Я должен окончить это последнее дело.
— А хоть кого-то из наших взяли обратно? — спросил я наконец.
— Куда обратно? — Чашка с сакэ замерла у рта Сага.
— Ну… на прежние должности.
— Ну, да. Кое-кого взяли…
Выпив, он рассказал мне, как это бывает.
После вынесения постановления Ставки главу осужденного княжества и его приближенных сажают под домашний арест, — часто просто заколачивая ворота их усадьбы снаружи, — на время роспуска, под ответственность вступающего в новые права владения князя. Земли и замок передаются в управление родственным семьям. Все низкопоставленные воины распускаются — становятся ронинами. У некоторых из них есть небольшой шанс восстановиться в должности и положении на прежнем месте, особенно у тех, что имели связь с новыми хозяевами до распада, состояли в родственных отношениях, являлись шпионами или проводниками сторонних интересов.
Возможны даже казни и ссылки по вскрывшимся обстоятельствам — вплоть до самых высокопоставленных персон. Слежка за ними несомненна — во избежание заговоров и восстаний.
Но в массе все лишаются рисового пайка и обязанностей. Но и обретают некоторую свободу. Передвижения, например. Всем все равно, куда уйдет выставленный на улицу ронин. Сотни и тысячи простых воинов разбредаются по стране в поисках своего места, просятся в соседние княжества, получают отказы и идут дальше.
Не у всех положение оказывается безвыходным, у мастеров своего дела — ученых, медиков, библиотекарей — быстро находится работа. Кто-то уходит в монахи. Причастные к торговле и кредиту, бывает, находят место в торговле, в купеческих домах, с которыми были связаны до роспуска, или в банках — но это касалось только тех, кто действительно чего-то стоил, имел за душой скопленное состояние и был готов скатиться ниже крестьян по положению в обществе.
Труднее всего было рядовым самураям.
Занятно, наверное, было обычным горожанам наблюдать, как во множестве появлявшиеся ронины пытались занять новое место в их жизни. Как, например, пытались стать ремесленниками, и выяснялось, что в городских ремесленных цехах их не ждут, а вне цеха возможно зарабатывать лишь клетками для сверчков. Как пытались войти в торговую гильдию через брак, и как выяснялось, что запас дочерей для пришлых самураев уже выбран и наехать-то особо не выйдет, — у купцов стражники злые, из тех же вчерашних голодных самураев. Как люди озлоблялись и шли в темные переулки бандитствовать, где таких и без того было в достатке. Да и ворот понастроили между кварталами, и надзиратели правительства набрали в помощники неприкасаемых, чистым людям руки вязать — фу, мразота.
 
Ронины дохли с голоду. Продавали дочерей в «веселые кварталы».
Рубили друг друга на улицах за мимолетный косой взгляд.
Уходили на север — заселять заснеженный Эдзо, дохнуть там от мороза и неурожая.
Или находили себе место в новой жизни, как правило, в городе, где всегда были нужны новые люди. Вроде Эдо. Пристраивались там, куда обычно человек не идет. Например, в наемные убийцы.
— Чем-чем вы занимаетесь⁈
— Я убийца. Еще раз повторить?
Я онемел от такого признания.
Сага прознал о роспуске нашего дома только за несколько часов до официального заявления — хотя слухи уже расходились и кое-кто успел приготовиться. Но ничем, в отличие от некоторых, он поддержать себя не мог. К счастью, незадолго до того выдали обычную четверть годовой платы, и он не пал сразу в нищету, как я, но и ему средств хватило ненадолго — пил много в последнее время, без разбора мест и собутыльников. Так он сошелся с некоторыми людьми на почве выпивки, которые предложили ему поправить малость дела то тем, то этим. А потом и вовсе хорошо заработать, отчего Сага запил еще горше, потому что и отказаться не мог, и сделать с собой тоже ничего не мог. Мерзко было.
Ну и ждал все время теперь мести или появления стражи. На месте последнего дела его видели. Теперь он не мог спать спокойно.
— Но что теперь вам делать?
— А! Не спрашивай, Исава. Хоть живот вспарывай.
— Не следует так говорить — это очень серьезные слова.
— Не надо так серьезно принимать все. Это просто слова. Не буду я себя резать. Не доставлю я им такого удовольствия. Придется им со мной еще помучиться. Может, выпьешь?
— Спасибо, но нет.
— Ну, как хочешь. А я буду напиваться. Ты-то как устроился? Не говори — вижу, что так себе. Вообще-то я тебе даже рад, хоть поговорить есть с кем. Наших-то в городе, почитай, совсем не осталось — часть отправилась домой, не знаю даже, дошли ли и что их там ждет. Другие пропали — давно их не видел. А! Первый заместитель господина советника же здесь. Живет в богатом доме недалеко от Ёсивара, видать, есть запас деньжишек-то…
— Кто? — тихо переспросил я.
— Ну, заместитель нашего главного советника! Не видал его никогда, что ли? Да ты его не знаешь, откуда тебе…
— Вообще-то знаю, — проговорил я. Еще бы. Он же был одним из тех, кто решал мою судьбу после самоубийства Накадзимы…
— Он в последний день прибыл, — добавил Сага, наливая себе сам. — Я так понял, он заранее все знал, и вообще они там наверху все знали. Казначей-то, старикашка, с новыми хозяевами как-то договорился, служит теперь там же, в замке, на теплом месте. А господин первый заместитель не смог. Прискакал, ног не чуя, в последние часы, лошадь загнал. Надеялся в малую свиту князя нашего Удзисигэ попасть, хоть в ссылку. Все не на улицу… Но не взяли. Там всего-то человек пять втиснулось.
— Вот как, — произнес я. — Так ты знаешь, где он живет?
— Да, знаю. — Сага захрустел дайконом. — Дурак он высокомерный. Разговаривать даже не желает — ну его!
Сага красными пьяными глазами смотрел на меня.
— Слушай, Исава, дело такое. Я вижу, нелегко тебе. Ну так пошли со мной. Мне нужен надежный человек, спину прикрыть. Одному тяжело. Опасно. Некому тут довериться. А ты наш. Я тебя возьму.
— Куда? — спросил я.