"Фантастика 2023-142". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
— Нет. Я сам узнал об этом только полчаса назад. И сразу—к вам…
— Спасибо, сынок. Сам-то как?
— Воюю.
— Ясное дело, не на печи лежишь. Хотя что я спрашиваю! Про вас слава уже по всему фронту идет. Слышал я, что вы под Волковыском немцам крупно вложили.
— Было дело.
— Ну, и успешно?
— Маленько есть.
— Что значит “маленько”? Скольких завалил?
— Десять.
— Ого! Выходит, я в тебе не ошибся! Дмитрич! Да оторвись ты от этих карт! Как считаешь, можно за такого орла Ольгу отдать?
Полковник разгибает спину и смотрит на меня ошалевшими, воспаленными глазами.
— Вообще-то ничего. Только я предпочел бы штурмовика.
— Да ну тебя! Мы кто? Стервятники! А он — сокол! Охотник. Знаешь, скольких фашистских воронов он уже завалил? Целый десяток!
— Да ну? — Полковник смотрит на меня с уважением. — Тогда другой разговор… Постой, Тимофеич. Ты что про Ольгу говорил? Она что, нашлась? Жива?
— Вот он эту весть и принес. Он ее и разыскал. Ну-ка, давай графинчик-то. По такому поводу грех не остограммиться!
— Положим, нашел ее не я, а наш комиссар Федоров, а во-вторых, мне все-таки еще домой лететь надо, — пытаюсь я отказаться от коньяка.
— Федорову вашему передай от меня отцовское спасибо. А по-любому, если бы ты не побеспокоился, он бы и знать не знал, что есть на свете Ольга Колышкина. Верно? Мало у вашего комиссара других забот? Так что сто грамм ты все равно заслужил. А если перед таким плевым перелетом боишься за воротник малость принять, то какой же ты ас?
Выпиваю ароматный коньяк, закусываю кусочком сала. Генерал начинает торопить меня:
— А теперь давай лети к себе. Уже темнеет, не успеешь ей написать. Мне все одно некогда, а ты от меня ей привет передай, напиши: жив-здоров папка и ей того же желает. Иди, да не задерживайся с моими хлопцами, а то не ровен час, действительно коньяк в голову вдарит, улетишь вместо Елизова в Слуцк к немцам. Береги себя, сынок, ради Оли.
Он обнимает меня и подталкивает к двери, совсем как наш комиссар. Уже в дверях слышу, как Иван Тимофеевич говорит своему начштабу:
— Эх, Дмитрич! Дети, дети… Им бы любиться да детей рожать, а им вон что выпало…
Возле моего “Яка” стоит группа летчиков.
— А вон и сам “сохатый” идет! Как ты к нам попал? Заблудился? — спрашивает высокий капитан.
— Пакет привез вашему комдиву.
— Ага! И он за этот пакет тебя коньяком угостил!
— Каким это коньяком?
— Генеральским! И не делай круглые глаза, я еще не разучился по запаху коньяк от водки отличать. Давай, “сохатый”, колись, какую благую весть ты комдиву нашему привез? Может быть, дочка его нашлась?
— Верно. А ты откуда про нее знаешь?
— Эх ты, а еще “сохатый”! Да у нас в дивизии кто с командиром давно служит, все Ольгу знают. Мы еще на “Р-5” летали, он ее на аэродром привозил. Росла на наших глазах. А ты-то кем ей будешь?
Задумываюсь на мгновение, как ему сказать?
— Муж, — отвечаю я просто.
Капитан хлопает себя по бедрам.
— Ну, истребители! И здесь обогнали. Говорил я тебе, Толя, сватайся, не тяни… Так и придется теперь холостым воевать. Давно поженились-то?
— Да недели три всего…
— Не повезло вам. Может, оно и к лучшему, что я холостяком остался. — Взгляд его падает на мой “Як”. — А это что, все твоя работа?
Он показывает на ряд звездочек под кабиной.
— Да нет, — смеюсь я, — это я на страх врагу нарисовал.
Капитан понимающе кивает, он оценил мой юмор.
— И много вас там таких?
— Да почти все.
— Ну, мужики, за прикрытие я спокоен! Слышать о вас слышали, а вот живого аса — “сохатого” — вижу впервые. Спрыснуть бы знакомство, а?
— Извини, друг, в другой раз. Я, как ты верно учуял, уже выпил, а мне еще до дому лететь. Темнеет уже…
— Ну, лети. Еще увидимся. Не на земле, так в воздухе.
Я взлетаю и беру курс на Елизово. Сажусь уже в потемках.
Естественно, написать Ольге в этот день не успеваю. Напишу завтра, с утра, решаю я, укладываясь спать.
Глава 9
И как будто не здесь ты,
Если почерк невесты
Или пишут отец твой и мать…
А наутро немцы начали наступление. Начали они его авиационным налетом.
Нас поднимают по тревоге, и до обеда мы успеваем сделать два вылета на перехват бомбардировщиков. Я сбиваю “Ю-87”. Может быть, их было и больше, но разобрать в этих свалках что-либо точно было невозможно. “Безличные” самолеты противника записывались на общий счет полка.
Часа в три дня, едва я успеваю приняться за письмо, нас поднимают сопровождать штурмовиков. Они идут на штурмовку прорвавших нашу оборону танковых клиньев. Впервые вижу работу “Илов” в боевой обстановке. Впечатление жуткое. “Илы” бьют эрэсами, засыпают танки бомбами, поливают огнем из пушек. Внизу все горит и клубится. Появляются “Мессершмиты”, но, завидев нас, уходят, не принимая боя. Когда “Илы” разворачиваются, чтобы идти домой, вижу, как на земле горит около двадцати танков. “Илы” потерь не имеют.
Снова берусь за письмо, но меня с Сергеем вновь поднимают в воздух. Мы с ним идем туда, где только что поработали “Илы”. Надо выяснить, куда повернули танки. Садимся на аэродром уже в сумерках.
Наутро все повторяется. Штурмовка, перехват, разведка, перехват, штурмовка, перехват… Письмо заканчиваю и отправляю только на третий день.
В тот же вечер узнаю, что немцы овладели Старыми Дорогами и Дзержинском и на нашем направлении рвутся на Бобруйск и Осиповичи. Еще три дня изнурительных боев.
Сопровождая штурмовики, мы видим, что на пространстве от Старых Дорог до Осиповичей фактически нет линии фронта. Где-то вклинились немцы и совершают рейды по нашим тылам. Где-то наши отставшие на оставленных уже рубежах обороны части наносят удары по тылам прорвавшихся танковых колонн, отрезая их от штабов и тылов.
Бои идут на огромном пространстве. Часто бомбы, которые при нашем появлении в спешке сбрасывают немецкие бомбардировщики, падают на немецкие же войска. А наши летчики, выбросившись с подбитого самолета якобы за линией фронта, возвращаются в полк в течение суток. Поселки, высоты, переправы, станции переходят из рук в руки по несколько раз. То, что утром бомбили, вечером прикрываем, а утром снова штурмуем.
Действие “засланных”, вроде меня, сказывается. В той истории, которая мне известна, все было несколько иначе.
В этой круговерти теряем счет часам и дням. Увеличиваю свой боевой счет еще на один “Мессершмит”. Теперь у меня уже двенадцать.
Как-то не сразу до меня доходит, что ответ от Ольги пришел необычно быстро. Я уже сидел в кабине, готовый к вылету, когда прибежал дневальный и сунул мне письмо. Не успеваю даже разглядеть, от кого оно, как звучит команда: “Вторая! На взлет!” Сую письмо в планшет и выруливаю на полосу. Только к вечеру, возвращаясь с задания, я вспоминаю о письме. Достаю его из планшета. От Ольги! Впрочем, кто еще мне напишет? Не генерал же Колышкин!
Зарулив на стоянку, выскакиваю из машины и прямо под крылом читаю письмо. Ровные, аккуратные строчки, красивый, понятный почерк, а вот что пишет — непонятно. Видно, очень много пережила она за эти дни и, когда писала, хотела на одном листочке рассказать сразу все, но не получилось.
Я только понял, что из Кобрина они вырвались чудом, буквально на несколько минут опередив немецкие танки. Дальше ехали, нигде подолгу не останавливаясь. Над дорогами постоянно висели “Юнкерсы” и “Мессершмиты”. Ольгин госпиталь включали в состав то одной, то другой дивизии, которые через день-другой сгорали в огне оборонительных боев.
Ведущий хирург госпиталя, к которому Ольгу назначили ассистентом, на пятый день войны умер от инфаркта прямо у операционного стола. Теперь на весь госпиталь, вместе с ней, три хирурга, а раненых поступает столько, что хирургов надо не три, а тридцать три.
Из Старых Дорог их направили в Бобруйск, а оттуда еще куда-то. Они только что прибыли, и она пишет письмо, не зная даже, как называется поселок, в котором они остановились. Мое письмо она носила в кармане целый день и восемь раз его перечитала, но ничего из него не поняла. “Тороплюсь, некогда, сейчас привезут раненых. Привет отцу!” Вот и все.