Вокзал Двух Алтарей (СИ)

Месяц миловались: лис лисице мышей ловил, Брант тонул в водовороте ласк и поцелуев. Когда первая горячка схлынула, он осмелился заговорить, строя планы.
— Где ты хочешь жить? У моих родителей или вернемся в твой город?
— В город мне хода нет. Я в розыске.
— Тогда у моих?
— Наверное. Ты же там живешь в дни безделья? Я тоже вступила в отряд. Я — снайпер. Буду вашей огневой поддержкой.
Пришлось освободить еще одну полку в погребе — для снайперской винтовки. Бранта такое соседство смущало. Война — дело альф. Альф всегда рождается больше. Природа знает, что смерть заберет избыток. Выживших хватит, чтобы зачать новых детей. Лисица может выносить и родить ребенка. Щедрый дар богов надо хранить и оберегать, а не подставлять под пули.
Робкие возражения Ильзе не слушала. Осекла Бранта напоминанием: «Нет у нас еще никаких детей. Может, и не будет. Зачем заранее трястись?» Так и зажили. Вместе воевали, вместе пропалывали огород, уединялись на сеновале, потом, превратившись и вытряхивая солому из шкур, охотились в лесу на кроликов и относили дары на алтарь Камула. Славить Хлебодарную Ильзе категорически запретила. Фыркала, когда матушка ставила тесто перед Сретением, а День Преломления Хлеба ценила только за возможность безнаказанно совершать теракты среди толпы.
В этот праздник возле часовен и храмов всегда устраивались театрализованные представления. Хлебодарная в белых одеждах выносила к столу горячий пирог, а следующие за ней волчицы и лисицы расставляли по скатерти тарелки с печеньем и пряниками. Камул, сопровождаемый стаей альф, подходил к пирогу, пробовал отрезанный ломоть, рассыпался в благодарностях. Охоту отступников только озвучивали — и Камул, и Хлебодарная начинали оглядываться, услышав вой и трубный голос умирающего оленя. Слова проклятья падали громко и веско: «Вы, альфы, не смогли удержаться и вкусили крови в час нашей трапезы. Да исполнится воля моя: пусть хлеб встанет вам поперек горла во веки веков. Каждый ломоть обернется куском прогоревшего угля, крошки — золой». После паузы раздавался голос Камула: «Пожалей тех, кто не согрешил и пришел сюда для охраны своих избранниц». И — веско, на всю площадь — ответ Хлебодарной: «Те, кто любят всем сердцем, примут выпечку из рук супруги или нареченной, не познают горечи и не забудут вкус хлеба».
Ильзе никогда не пекла, и вообще готовила скверно, и Брант, как и в детстве и в отрочестве, ел матушкин хлеб. Он любой хлеб ел, не тревожась о том, что кусок встанет поперек горла. Было бы побольше! Прожуем!
На второй год Брант обеспокоился. Страсть цвела пышным цветом, а плодов все не было и не было. Он, стесняясь, позвал матушку на разговор. Спросил, можно ли собрать каких-нибудь травок или грибов, и сотворить настой, способствующий зачатию ребенка. Матушка вздохнула, погладила его по плечу, посоветовала чаще молиться Хлебодарной. Носить подношения к двум алтарям, просить о милости и об изгнании нечисти из дома. Брант так и поступил. К Хлебодарной ходил тайком, относил часть добычи из вагонов, но и Камула не забывал — как-то раз поделил пакет сухих макарон пополам, потому что больше ничего не было.
Ильзе затяжелела только на третий год. Молитвы ли помогли, природа ли взяла свое — неважно. Бранта затопила волна счастья, проснулось желание сберегать и охранять. Ильзе его окоротила, от строительства отдельного дома отказалась наотрез. Прямо сказала, что отсиживаться в деревне больше не будет.
— Отдадим ребенка твоим родителям, пусть нянькаются. Я хочу переехать к морю, на базу Огненных. Мне надоело подкладывать взрывчатку под шпалы и воровать крупу. Возле Антанамо мы принесем больше пользы.
— Зачем родителям? — ошеломленно пробормотал Брант. — Это же наш ребенок.
— И что, ты предлагаешь его по базам таскать? — удивилась Ильзе. — Мне не нужна такая обуза.
Сына, родившегося в положенный срок, назвали Айкен. От Бранта он получил стать — крупным родился, такие в сильных альф вырастают, а от Ильзе — роскошную кремовую шкуру. Родители наперебой восхищались внуком: «Красавец, маленький аристократ!» Брант их восторги разделял, но впервые задумался, какая жизнь ждет сына в умирающей деревне. Два десятка дворов, одни и те же оборотни каждый день. Бесконечные соседские свары, травля оступившихся или выделявшихся в общем строю. Во времена детства Бранта четверо подрастающих лисят подстерегали мелкого соседа — хромого чернобурку — и не отпускали его без трепки. Черно-бурого хромушу любили и родители, и дедушка с бабушкой, только сверстники проходу не давали. Он уехал из деревни, едва повзрослев. Поступил учиться, да так и растворился на городских улицах. Брант не испытывал особого стыда за детские шалости — не до смерти били. Его пугала мысль, что Айкен может оказаться на месте хромуши. Слишком видный, приметный. Сверстницы красавцем назовут, когда в возраст войдут. А в детстве толпой запросто отлупцуют за кремовую шкуру.
 
Ильзе от его сомнений отмахнулась:
— Ты как-то справился, я как-то справилась, и он свою дорогу найдет. А если такой слабак, что от соседей отбиться не сможет, пусть подыхает. Слабаки никому не нужны.
В словах Ильзе была звериная правда. Только Бранту она не нравилась. Он, вроде бы, принимал законы Камула — но для себя, не для сына. За Айкена был готов биться со всем миром, в надежде победить и выиграть исключение. И, таясь, бегал к алтарю Хлебодарной, оставляя мелкие подношения.
Ильзе, едва оправившись после родов, уехала на базу Огненного Сопротивления. Брант после пары месяцев заминки последовал за ней. Его тянул болезненный аркан: не хватало родного запаха, тела в постели — не ради соития, для тепла и сонных утренних объятий. Он понимал, что связь однобока. Он был привязан к Ильзе, а та не чувствовала ни обязательств, ни пут. К счастью, она чтила верность и не одобряла измены, но официальный брак все равно заключать не захотела. И сына Бранту велела записать на себя, в свидетельстве о рождении в графе «мать» поставили прочерк.
  
Глава 2. Эльга
 
Утро началось с боли. Знакомой, ноющей, сопровождавшей Эльгу всю ее жизнь. Врожденный вывих бедра был приговором, как будто на кремовой шкуре поставили пылающее клеймо «калека». В прежние времена оборотни с таким дефектом не выживали: не могли нормально превращаться, после превращения не могли охотиться. Хромали, голодали, иногда влачили существование в приживалках, присматривая за чужими детьми. Чаще погибали — клановые обычаи были суровы, и калеки, пытаясь поохотиться, гибли под копытами косуль или сами становились добычей волков и крупных хищных птиц.
Эльге повезло, что она родилась в современном мире, да еще и в обеспеченной семье. Она была единственным ребенком, дедушка и родители ее любили, пытались облегчить жизнь, возили к врачам и знахарям, и всегда повторяли, что сейчас оборотень может преспокойно прожить жизнь, не превращаясь. Дед баловал ее больше родителей: вероятно, чувствовал какую-то вину — вывих бедра Эльга унаследовала от его жены, бабушки, которую она никогда не видела. Отца дефект миновал, а у нее проявился. Генетика или наказание Хлебодарной — Эльга старалась не задумываться. Просто жила.
Дед поддерживал ее во всех начинаниях. Часто возил в путешествия по воеводству, заметив интерес к мозаикам, поощрил в поступлении в университет по специальности «реставратор». То, что работать по профессии она не сможет, Эльга поняла уже на втором году обучения. Если листы эскизов мозаичных панно можно было раскладывать на огромном столе, а не на полу, чтобы не приседать, не ползать на четвереньках, и не перетруждать ногу, то без лазанья по лестницам и стремянкам, чтобы осмотреть смальту, работа не двигалась. Осознание не помешало Эльге отучиться и получить диплом. Начало взрослой жизни совпало со смертью деда. Он оставил Эльге солидное состояние — внушительный пакет акций железной дороги ежегодно приносил дивиденды — квартиру в новом доме с лифтом и огромную игрушечную железную дорогу с коллекционными локомотивами. Железная дорога — и игрушечная, и настоящая — была неотъемлемой частью жизни Эльги. Благодаря деду она знала все модели действующих и списанных локомотивов, участвовала в программе установки памятников-паровозов, могла среди ночи перечислить уже поставленные и ожидающие своей очереди. Путешествие по Лисогорской ветке неминуемо напоминало о мозаиках — на каждой станции было панно, соответствующее духу или символу городка, подтолкнувшее к выбору профессии.