О-3-18 (СИ)
— Жутковато… — бормочет Надин.
Вдалеке завыл пес, словно подтверждая: жутко. Шайль чувствует, как по коже разрядами скачет чувство опасности. Девушки-песчинки, окруженные пустыней: металлом, бетоном и тишиной.
Шайль поднимает взгляд, пытаясь отыскать тросы фуникулера. Но в небе чисто. Видимо, остановки остались позади. Чтобы попасть в О-2, девушкам нужно спуститься по кольцевой дороге в котлован. До случившегося дорогой пользовались только грузовики и государственные автомобили. Все пешеходы обычно перемещались фуникулерами.
С тех пор, как солнце тихо щелкнуло, Шайль держит револьвер наготове. Курок взведен, «Левиафан» привычно лежит в руке. Словно старый друг. Словно… лучший друг.
Шайль не знает, о чем говорить. Кажется, что слова на этом пути неуместны. Они только потревожат спокойную ночь, навлекут на них неприятности. Стоит скосить взгляд вправо — видны верхние этажи домов О-2. Окна там пусты, темны, безлюдны. Впереди дорога по-прежнему вьется, спускаясь в популярный район Освобождения. Слева — сплошная стена из бетона.
— Я вот подумала! А может, мы угоним один из грузовиков?
Шайль останавливается. Поворачивается к Надин. Недоуменно наклоняет голову к плечу:
— Умеешь водить многотонный кусок железа?
— Нет, но вряд ли это сложно! Да и… нам ведь просто съехать в О-2, — Надин пожимает плечами. — Если мы и дальше продолжим идти пешком, то только время потеряем.
— Гнаться за временем — не лучшая затея, — Шайль бросает взгляд на один из грузовиков. — А пытаться проехать на шумном транспорте…
— Ладно, поняла.
Шайль удовлетворяется и продолжает путь. Ставит револьвер на предохранитель и крутит на пальце, подбрасывает, прекрасно зная баланс оружия. Надин топает рядом, наблюдая за трюкачеством.
— Ты всегда ходишь с этой громадиной?
— Ты о чем?
— Про пистолет.
— Это револьвер.
— Да, и он большой. Разве удобно?
Пушка, сорвавшись с пальца Шайль, летит в Надин. Та испуганно вдыхает, умудряясь все же поймать «Левиафана». Неуклюже держит револьвер в руках, словно это кусачий щенок.
— Возьми нормально, — подсказывает Шайль. — Как держат оружие.
Девчонка хватается за рукоять, но продолжает держать второй рукой за ствол. Детектив с тяжелым вздохом заходит со спины и показывает, как правильно взять огнестрел. Сжимает Надин за руку и вытягивает ту в сторону, словно готовя к стрельбе.
— Смотри. Смотри в прицел внимательно.
— Смотрю… — шепчет Надин. — А не выстрелит?
— Нет. Просто смотри.
Волколюд послушно глядит. За мушкой виднеется стенка грузового кузова. Почему-то смотреть через целик приятно.
— Все, что ты видишь, по удару курка станет дыркой, — тихо говорит Шайль. — Достаточно всего лишь нажать на спуск, пережить отдачу и грохот. После этого и живое, и мертвое станет пустотой, оставшейся после пули.
Револьвер выскальзывает из руки Надин, возвращаясь к Шайль. Крутанув пушку на пальце, детектив возвращает «Левиафана» в кобуру.
— Какая разница, сколько весит оружие, если оно работает? — улыбается Шайль, объясняя простую истину. — Большое, маленькое… главное, что оружие убивает.
— То есть, убийство — это хорошо? — скептически спрашивает Надин.
— Ого. А ты считаешь как-то иначе?
— Конечно. Зачем убивать?
— Чтобы побеждать, — пожимает плечами Шайль. — Сколько бы цивилизация ни кичилась, в природе каждого существа инстинкт победы.
— Это в прошлом. Сейчас законы позволяют жить, не убивая.
— А-ага. Конечно.
Надин слышит сарказм и возмущается еще больше:
— Подожди! А где ты видела, чтобы хоть кого-то заставляли убивать?
— Ой, даже не знаю! Где же заставляют убивать? Наверное, на ледниках.
— Не приплетай сюда войну! — Надин начинает терять самообладание. — В городе где заставляют убивать?
Шайль усмехается.
— Почему надо заставлять? Всегда есть повод.
— Повод быть животным?
— Быть победителем. Иногда это самозащита, иногда — необходимость. Но жизнь не состоит только из страницы ежедневника и личных амбиций, — Шайль снова пожимает плечами, ведь недоумения слишком много. — Удивительно, что ты этого еще не поняла.
— Даже в Освобождении убийства…
— Мне плевать.
— Но ты сама говоришь, что…
— Пле-вать, — Шайль перебивает почти с издевкой. — Хоть сто законов напиши, жизнь остается жизнью.
— Именно! И в жизни достаточно иметь крышу над головой и еду. Больше ничего.
— Слушай, я вроде не говорила, что надо убивать каждый день. Но подумай сама: что остановит психопата? Что защитит от вспылившего здоровяка? Нудный монолог о цивилизованном Всемирье — или старая добрая пуля в лоб? По-моему, пуля.
— Я думала, что ты детективша, а не военная.
— Детектив, военный, — одергивает Шайль. — Не выдумывай новые слова, когда есть старые.
— Ты странная.
— Я нормальная. Быть детективом — значит защищать порядок. Его защищают и военные в том числе.
— Нет, военные воюют. Детективы расследуют. Полицейские охраняют и защищают. Это разные роли, — Надин разводит руками. — Или тогда уж каждый должен защищать порядок, можно так сказать.
— Ради всех боблинов, прекрати сушить мне голову, — просит Шайль.
Не заводись детектив. Спокойнее. Спроси лучше, сколько ей лет.
— Сколько тебе лет вообще?
— Семнадцать. Это имеет значение?
Видишь, Шайль? Просто молодая пацифистка. Хиппи. Даже одета соответствующе, если не смотреть на ножны с тесаком. Нет нужды горячиться.
— Теперь не имеет, — отмахивается детектив. — Просто заруби себе на носу, что убийства — такая же часть жизни, как и все остальное. А когда ты говоришь про детектива, то говори про него, а не про его половые принадлежности.
— Тебя раздражает, что ты девушка? Чувствуешь, что не дотягиваешь до коллег-мужчин? — Надин впивается в шанс подколоть, как клещ впивается в задницу потерявшего бдительность.
— Откуда ты это взяла? — Шайль чувствует знакомое напряжение.
Такое, которое возникает лишь при разговоре с дотошными существами, решившими во что бы то ни стало добиться своей правоты. В любом вопросе.
— Ну а почему ты не готова назваться детектившей?
— Потому что слово звучит просто отвратительно, и я достаточно хороший спец, чтобы не заострять внимание на своей вагине, — терпеливо поясняет Шайль. — А теперь предлагаю помолчать каждому о своем.
— Все-таки мне кажется, что ты не очень довольна.
— Чем?
Не психуй. Реагируй дипломатичнее.
— Тем, что люди могут судить о тебе предвзято.
— Слушай, — Шайль останавливается и упирается ладонью в грудь Надин. — Предвзятость — это нормально. Кто-то не любит меня, потому что я волколюд; кто-то не любит меня, потому что я женщина-детектив. Но это не мое дело, понимаешь? Я просто делаю то, что должна, так хорошо, как могу.
— Но разве ты не будешь делать что-то лучше, если вокруг все будут относиться так, как ты того заслуживаешь?
— Последнее, чего я хочу от Всемирья, это чтобы все ко мне относились как к детективше. Хватит. Это тупиковая тема.
— А слово «художница» тоже раздражает?
Ради Всемирья, только не художники…
— Нет.
— Почему же? Тоже ведь подчеркивается, что речь о девушке.
— Пусть подчеркивается хоть тремя косыми линиями. Я не художник.
— Ага, значит, ты и тут видишь несправедливость?
— Я не смотрю на мазню нищих придурков. Меня вообще не интересует искусство.
— Вообще-то некоторые художники очень богаты и умны.
— И это удивительно, учитывая, что они рискуют своей жизнью только во время пьянок.
Сомнительный довод. Опасности подстерегают художников не только в бутылке. Еще им довольно опасно оставаться в одной комнате с бритвами и любыми острыми предметами, могущими выразить страдания чуткой души.