Моя жена – ведьма. Дилогия (СИ)

– Что ты ему тут понарассказывал?! Что ты ему наплёл, змий-искуситель?! Я тебя спрашиваю! Говори, распутник, или я тебе собственноручно все рога поотшибаю!
– Какие все? У меня их всего-то два…
– Ты мне тут не увиливай! И на жалость меня не бери… «Всего-то два»… подумаешь! А то я не знаю! Ты мне скажи, чего ты тут Сергею Александровичу наплёл, чем ты ему уши занавесил, чего в голову вбил, что он теперь домой не едет?!
– Дык… его собачье дело! Да ты ведь сам всё время хотел из него великомученика сделать? Ну, вот и… получи в готовом виде…
– Ах… вот… ну и… ты… – едва ли не задохнулся от праведной ярости почти красный ангел. – Великомучениками, чтоб ты знал, становятся по собственной воле, во славу Божию! А не из-за корыстных происков лукавого пройдохи с хвостиком!
– Хвостик не тронь! Чё вцепился?! Хвостик мой его не устраивает… Я ж твой пуделячий парик неприличными словами не обзываю.
– Убью. Нет больше моего терпения. Пусть потом судят…
– Ребята, – наконец вмешался я, – кажется, мясники уже идут. Может, поможете чем, пока мы еще живые?
Анцифер и Фармазон замерли в причудливых хореографических позах – «добро» сверху, «зло» внизу. Одно душит другое, но последнее сопротивляется.
– Вы правы, Серёженька. Моя главная обязанность – не дать вам погибнуть! Минуточку, я что-нибудь придумаю…
– Колдовать тебе надо, Сергунь, – безапелляционно предложил чёрт, поправляя складки помятого балахона.
– Ни-ког-да! – проникновенно заявил светлый дух. – Колдовать на глазах у языческих идолов, прямо перед пришествием истинного Бога?! Только через мой труп!
– Угу… дождёшься от тебя, ангелы все бессмертны.
Откуда-то из глубин храма послышалась мрачная музыка. Глухие удары барабанов сопровождались хриплым рёвом труб и писклявым сипением мелкокалиберных дудочек. «Похоронный марш» Фредерика Шопена в этой какофонии угадывался с большим трудом. На моё плечо опустилась тяжелая незнакомая рука…
– Пойдем, теуль! Ты первый выпьешь почетную чашу смерти во славу великого Уицилопочтли. – Огромного роста жрец, абсолютно голый, но с ног до головы в золотых украшениях, резко развернул меня лицом к алтарю. Теперь я уже не сомневался, что это за каменный стол и для чего он служит. А так же кристально ясно понял, что помощи ждать неоткуда. Я обернулся к Наташе и подмигнул ей. Моя супруга облегчённо выдохнула и тоже ответила мне самым ободряющим взглядом: «Делай с ними что хочешь, милый, я не буду вмешиваться…» Вот и замечательно, если общество нуждается в героях, то на любой спрос всегда найдётся предложение. Пока четверо жрецов накидывали мне на запястья и щиколотки кожаные петли, я неторопливо, с расстановкой, начал первые строчки:
 
 
Мой прекрасный палач… Я сейчас
 
непослушная жертва…
 
 
(Анцифер протестующе распахнул рот, но Фармазон ловко пихнул туда подол одеяний белого ангела. Тот так и замер…)
 
 
Никакими тисками нельзя удержать
 
мою страсть.
 
Пусть безносая Смерть направляет
 
горячее жерло –
 
Есть другая и более, более
 
высшая власть!
 
Мой прекрасный палач…
 
Что вы можете взять, кроме боли?
 
Изощрённости женщин ещё
 
не положен порог…
 
 
В процессе чтения меня разложили на алтаре, и четверо маньяков, обливаясь слезами, повисли, распиная меня, как лабораторную лягушку. Здоровенный жрец, рыдая, поднял к побледневшей луне уродливый обсидиановый нож, а я читал, закрыв глаза и ни на что не отвлекаясь…
 
 
Мерно капает кровь, но поверьте, что,
 
будь в моей воле,
 
Я бы сам вам помог, сунув ногу
 
в «испанский сапог».
 
Мой прекрасный палач… Ваши
 
сладостно-нежные руки
 
Остужают огонь. Я готов на всё это,
 
но лишь…
 
Невозможно так долго кричать от тоски
 
и разлуки,
 
Ожидая разрыва горящих страданием
 
мышц.
 
Мой прекрасный палач… Моя вера,
 
любовь и надежда.
 
Почему нам четыре коротких,
 
обрывочных дня
 
Отпустила судьба? Если кожа ползёт,
 
как одежда,
 
Вниз с ободранных плеч и вконец
 
обнажает меня…
 
Мой прекрасный палач…
 
Обозначив закат на рассвете,
 
Мне осталось недолго в мучительном
 
свете бродить.
 
Головою отрубленной, падая,
 
сладко отметить
 
Роковой поцелуй на твоей
 
вдохновенной груди…
 
 
После того как я выдохнул последнее слово, наступила долгая, долгая тишина. Казалось, смолкли все звуки, даже ночной треск цикад и перешептывание звёзд. Глаза открывать было рановато, а первое, что я всё-таки услышал из внешнего мира, – это невероятно дружные мужские рыдания! Жрецы выпустили ременные петли, я повернулся и сел. Картинка разворачивалась самая что ни на есть сентиментальная. Все присутствующие на площадке ацтеки, как потенциальные жертвы, так и раскаявшиеся палачи, буквально ревели в голос. Мужчины обнимали друг друга, гладили по головам, хлопали по спинам, утешая и успокаивая, но не прекращая обоюдного слезоразлива. С пленников тут же поснимали верёвки, состояние умилённости, любви и братства завладело массами. Нездоровая мужская солидарность захлестнула всех! За исключением двух девиц и моей супруги, естественно. Наташа давилась от распирающего её хохота, но на ацтекских девушек акты жарких мужских объятий произвели неизгладимое впечатление. По-моему, эти представительницы слабой половины человечества были готовы удавиться от зависти… Не ожидал, что моё стихотворение сработает именно так, в общем-то, речь шла о любви между мужчиной и женщиной. Но, с другой стороны, я же практически никогда и не знаю, как оно шарахнет в той или иной ситуации. В довершение всего прямо на освободившемся алтаре в обнимочку рыдали мои верные Анцифер и Фармазон. Что их так объединило, понятия не имею, но посмотреть на это стоило!
 
Народ внизу, похоже, начал слегка волноваться. До них пока не доходили флюиды истинной мужской дружбы, внезапно охватившей жрецов и пленников. Вроде бы даже раздавались негодующе-возмущённые вопли, но до нас они, по счастью, не долетали. Я протолкался между братающимися, едва успевая пожимать руки и увёртываться от самых сердечных объятий, спеша к своей жене. Наташа прижалась щекой к моей груди и потёрлась об неё, мурлыча, как котёнок. Девицы ацтеков уставились на нас с тупым коровьим любопытством.
– Всё хорошо, милая. Сейчас я тебя развяжу, и мы пойдём домой.
Однако не всё оказалось так просто. Пока я ворковал с любимой ведьмой, откуда ни возьмись набежала тёмная тучка, прикрыв на мгновение чистый лик испуганной луны. Самое удивительное, что из-за этого явно природного явления на круглом серебристом диске чётко вырисовался гранёный профиль Уицилопочтли! На площадке мгновенно прекратились слёзы. Разомлевшие лица мужчин посуровели… И хотя видение исчезло буквально в ту же минуту, но этого короткого напоминания жрецам вполне хватило для того, чтобы в полной мере осознать свою миссию. Правда, осознали несколько странным образом… Они ласково попрощались со всеми мужчинами и попросту отпустили их домой. Те весёленькой группкой, и старый и малый, запрыгали по ступенькам пирамиды вниз, явно намереваясь занять рублёвые места среди зрителей. На площадке для жертвоприношений остались мы с женой, две неорганизованные девушки, ну и жрецы, естественно. Тот, что был самым высоким, улыбаясь, начал делать мне знаки, общий смысл которых сводился, видимо, к одному: «Ты свободен, друг! Иди домой, тебя никто не тронет. А вот гражданочкам придётся задержаться…» Похоже, моё стихотворение опять выкинуло злую шутку: ацтеки в любом случае намеревались принести кровавую жертву и для начала решили положить на алтарь Уицилопочтли три женских сердца. Одно из них – моей жены… Все дальнейшие события происходили очень быстро, гораздо быстрее, чем я о них рассказываю. Не меньше дюжины жрецов без предупреждения бросились вперёд и мгновенно скрутили всех. Всех – это включая меня, так как я, естественно, грудью встал на защиту своей супруги. Трёх вырывающихся женщин успешно притащили к алтарю, а я вопил благим матом, не в силах справиться сразу с четырьмя тяжеленными мужиками, облапившими меня со всех сторон. Они ласково просили не беспокоиться и не мешать богослужению, но их руки были сколь нежны, столь же и тверды. Я бился, как кот в мешке! О том, чтобы прочесть ещё одно стихотворение, не было и речи… В голову не приходило ничего подходящего, да и времени не было. Впору хоть выть от бессилия! Но вот когда я увидел, как Наташу первой растянули на каменном столе… Господи, я взревел не хуже китайского дракона и рванулся так, что рухнул навзничь вместе со жрецами! Выбираясь из-под пытающихся удержать меня тел, краем глаза я успел уловить яростную золотую вспышку у алтаря. Раздался грохот, и перед поражёнными ацтеками, на самом краю каменной площадки, возникла стройная девичья фигурка в матроске. Золотые волосы двумя эффектными волнами развевались на ветру, а тонкие бровки сошлись под углом над огромными голубыми глазами.