"Фантастика 2024-110". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Долговязый смачно грохнулся об пол. Но передышки мне это не принесло – в бой снова вступил второй персонаж, и мне не слабо досталось в челюсть. Он нанес еще два быстрых удара, которые были мною заблокированы, а потом настал мой черед – душевненько так, от плеча, вмазал ночному бандюге в скулу. Этот, с хриплым голосом, какой-то легкий оказался. И в первый раз я его сразу с ног сбил, а теперь он и вовсе отлетел куда-то за колонну.
– Помогите! Стража! Стража! – вновь завопила девушка.
В голове моей шевельнулась удивленная мысль о неправильности ситуации, но о причине, по которой рот жертвы больше никто не зажимал, я сообразил слишком поздно. Из темноты выметнулась огромная фигура третьего злоумышленника и в мгновение ока оказалась передо мной. Сам не знаю, как, видимо, рефлекс какой-то сработал, но я успел увернуться от первого удара с могучего замаха и в свою очередь ткнул противника кулаком в объемное пузо.
Толстяки бывают двух видов: собственно толстяки и большие люди. Обычному толстяку такой удар промял бы живот до самой печени и, скорее всего, вывел бы из строя. Может, не надолго, но на минуту-другую уж точно. С большими людьми всё по-другому. У этих всё большое: руки, ноги, живот. И во всем заключена огромная природная мощь. К сожалению, мой соперник оказался из таких, не зря же его дружки медведем кличут.
Так что мой удар в живот не произвел на него никакого впечатления. Зато я от толчка его левой руки довольно чувствительно влетел спиной в стену.
– Миша, пришиби его! – простонал с пола долговязый.
Вот оно как? Медведь и по имени Мишей оказался. Тезка, однако. Я изо всех сил ударил коленом в пах вновь подскочившего ко мне громилу. На этот раз он громко ойкнул и остановился, но лишь на миг. Не успев больше ничего предпринять, я отправился в короткий полет на пол от увесистого удара-шлепка ладонью левой руки. В ушах у меня шумела кровь, перед глазами кружились звезды, из носа потекла теплая струйка. Страшно представить, что было бы, врежь он мне кулаком.
– Стража! Стража! – продолжала надрывать голосовые связки девушка уже совсем близко от меня.
– Пойдем отсюда! – из-за колонны вновь появился обладатель хриплого голоса. – Стража отсюда не услышит, но кто-нибудь может спохватиться.
Громко сопя, здоровяк подошел к с трудом принявшему сидячее положение долговязому и помог ему подняться. Потом они с хриплым подхватили товарища под руки и медленно направились прочь от меня. Слава богу, что так, потому что продолжать драку я был не в состоянии.
– Зря ты влез, Бодров, не твое это дело, – сделав несколько шагов, хриплый обернулся, – а ты, Ружина, думай головой, что делаешь! Если, конечно, тебе есть чем думать!
С тем и удалились. Что интересно, никаких признаков стражи так и не появилось, неужели действительно не слышно? Что же тогда выходит – на четвертом этаже царского дворца кого-то могут запросто убивать, а стражи порядка ничего об этом не будут знать? Чудовищный недочет! Если только со стражей не поработали предварительно на предмет временной глухоты в определенное время. Такое можно понять, когда следует приказ свыше, но что-то эта троица не похожа на государевых людей, потому возникает у меня мысль о ненадежности местных блюстителей порядка.
– Меньше всего на свете ожидала увидеть здесь тебя, Бодров, – графиня Ружина склонилась надо мной, голос ее при этом был холоден, хотя проскальзывали в нем и некоторые нотки удивления.
– Я вообще никого не хотел видеть, графиня, – я с кряхтением поднялся на ноги, опираясь рукой о стену, – просто шел на балкон, воздухом подышать.
– О, Бодров, – Наталья демонстративно помахала рукой, отгоняя от своего носика донесшийся от меня запах перегара, – да ты пьян! Впрочем, как и всегда! Что ты за человек такой!
– Ты мне не жена, чтобы попрекать, – опешил от такого поворота разговора я.
– Вот еще! – она презрительно фыркнула, отчего мне стало совсем уж обидно за себя. – Не хватало мне еще выйти замуж за пьяницу и…
– Труса? Предателя? Вора? Изменника? Волка позорного? Гомосексуалиста? Долбоящера?
 
– Ты чего? – теперь пришел уже черед собеседницы изумляться. – Я и слов-то таких не знаю!
– Извини, – я раздраженно махнул рукой, – просто устал уже от непонятных обвинений. Все в чем-то меня обвиняют, за что-то презирают и ненавидят. А я даже не могу возразить, потому что ни черта не помню!
Ну вот действительно наболело уже! Не знаю, что уж она намеревалась вменить мне до пары с пьяницей, но явно что-то неласковое. Сколько можно! Спасибо, хоть вовремя остановилась, как-никак я только что спас ее от злоумышленников и пострадал при этом, между прочим. Я непроизвольно потрогал горящее огнем правое ухо – вроде бы не так страшно, как думалось, сильно распухнуть не должно.
– Спасибо тебе, Михаил, – видно было, что слова даются Ружиной непросто, но здравый смысл и элементарная людская благодарность взяли-таки вверх над привычной неприязнью. – Ты очень вовремя появился и не побоялся влезть в драку из-за меня.
– Да ладно, пустяки, – я застенчиво пошаркал ножкой, опуская тот факт, что понятия не имел за кого вступаюсь, – кто это был-то?
– Дружки Григорянского.
– А чего такого ты натворила?
– А это уже не твое дело! – резко ответила Ружина.
– А, ну да, – предельно саркастично отозвался я, – в драку влезть – это мое дело, а узнать, из-за чего тебя хотели лишить то ли жизни, то ли чести, то ли и того и другого сразу, – это не мое дело!
– Чего? – звонкая пощечина обожгла мне левую щеку, а если бы я не перехватил ее руку, то такая же участь ждала бы и щеку правую.
– Эй! Эй! Раздухарилась! Что такого я сказал?
– Да как ты посмел предположить даже, что меня чести лишить хотели? Платье они мне порезать собирались, понятно?
– А, платье порезать? – да они тут юмористы, как я погляжу. – А, ну раз платье порезать, то да! Зачем насильничать, когда можно платье порезать! Слушай, какие негодяи! Платье порезать хотели!
– Опять ты издеваешься надо мной, Бодров, – голос девушки внезапно стал очень печальным, – здесь все издеваются надо мной! – и, закрыв лицо ладонями, она горько разрыдалась.
М-да, кажется, перегнул я палку. Она, конечно, тоже хороша: то пьяницей обзовет, то спасибо скажет, то пощечину влепит, то слезы лить принимается. Вот как ее понять? Но, всё равно, неправильно я себя вел, некрасиво. Тем более если вспомнить о том, что Наталья совсем недавно лишилась отца и брата, да и вообще живет в Ивангороде на птичьих правах и на иждивении таридийского царя. А тут еще эти олухи князя Григорянского. Кстати, Алексей говорил, что Ружина сейчас его обхаживает с предложением жениться на ней – вот и разгадка тайны. Девушка от отчаяния перешла существующие здесь границы приличия, вот аристократишка и решил проучить ее, поставить на место. Неправильно всё как-то.
– Натали, прости меня, – очень серьезно сказал я, обнимая ее за плечи, – прости дурака такого, пьяницу, тупицу и прочую сволочь. Меньше всего на свете хотел тебя обидеть. И я соболезную по поводу твоих родных. Обзывай меня как хочешь, только прости. А сейчас позволь проводить тебя до твоих комнат, не ровен час эти кретины еще где-нибудь подстерегут тебя.
– Не надо, – она вздрогнула от неожиданности, когда я обнял ее, но вырываться не стала, – я тоже на балкон шла.
С балкона открывался хороший вид на город, да вот только смотреть сейчас было практически не на что: лишь кое-где сквозь неплотно прикрытые оконные ставни пробивался свет из домов да на фоне ночного неба выделялись белесые струйки дыма, тянущиеся к небу от печных труб. Склонившись над перилами, я вытянул шею и обнаружил с другой стороны ряд хорошо освещенных фонарями улиц. Все они располагались со стороны главных ворот Крепости. Видимо, этот балкон потому и не пользуется большой популярностью, что вид с него открывается на городскую периферию.
– На других балконах постоянно толчется народ, – словно услышав мои мысли, сказала Наталья, – а сюда редко кто забредает. Только я прихожу постоянно.