Похоть (ЛП)

Меня тут же вдавило в матрас тяжестью испытываемых эмоций, а глаза защипало от слез.
Мама подошла и встала у основания больничной койки, на которой я, очевидно, и лежал.
– Мам? – прохрипел я.
У меня создалось ощущение, что я не раскрывал рот по меньшей мере неделю, и внутри гортани поселились мотыльки.
– Знаешь, как ужасно я себя почувствовала, когда мне позвонили и сказали, что мой сын в больнице? – спросила она, измученно покачав головой.
Ее каштановые вьющиеся, как и у меня, волосы выглядели растрепанными и лежали в беспорядке, а полные губы подчеркивали красоту черт. Покрасневшие мамины глаза буквально пригвоздили меня к месту, и я тут же ощутил вину, окутавшую меня подобно одеялу.
– Прости, – ответил я.
– И ты меня, Рэтт. Я больше не могу оставаться здесь и смотреть, как ты занимаешься самоуничтожением. Это слишком больно. Я итак многое потеряла. Страдала больше, чем... – она глубоко вдохнула, не в силах закончить, но в ее голосе было столько решимости, что мое сердце сжалось.
Я открыл рот, но не смог вымолвить ни слова.
Мама положила руку на мое колено, и я только сейчас заметил, что вторая нога висела в воздухе, подвешенная на перевязь с гипсом от голени и до самых пальцев.
– Ты сломал кость. Разрушил свою футбольную карьеру еще до того, как она успела начаться.
Мама смахнула слезу, шмыгнула носом и снова покачала головой.
– Твои оценки становятся все хуже, и в школе беспокоятся, сможешь ли ты вообще выпуститься.
– Мне теперь плевать на это, – честно признался я.
Печаль на ее лице сменилась гневом, и мама обогнула койку, остановившись рядом с моей головой.
– Тебе лучше начать заботиться об этом. Ты выжил, Рэтт. Не умер той ночью, как Робби. И будь я проклята, если стану смотреть, как ты рушишь свою жизнь в память о нем. Ты обязан ему большим, чем все это! – она цедила слова, тыча пальцем мне в грудь.
Чувство вины, поселившееся где-то на уровне костного мозга, буквально заражало меня. Словно болезнь, от которой я никак не мог оправиться.
– Сукин сын, убивший его, получил лишь штраф... гребаный штраф! Это выше моего понимания! – выдавил я, слезы уже катились по лицу. Я знал, что было эгоистично вымещать на маме всю свою боль и гнев. Ей, должно быть, в миллион раз хуже, чем мне.
Я ненавидел это. Ненавидел тот день. Ненавидел водителя. Ненавидел себя.
Закрыв глаза, она обхватила себя за талию, словно ей нужно было держаться, чтобы не рассыпаться в пыль.
– Система полна несправедливостей. Вместо того чтобы быть частью проблемы, попробуй стать ее решением, – огрызнулась она. – Сделай так, чтобы твоя жизнь хоть что-то значила.
Больше не сказав ни слова, мама вышла из палаты.
А потом из нашего дома.
Города.
Она оставила меня.
  
Глава 3
 
Два месяца спустя...
«Закажи пиццу. Вернусь поздно. Отец».
Я фыркнул, заметив записку на холодильнике. То же самое он печатал по крайней мере четыре раза в неделю.
Его почти никогда не было дома, и это меня устраивало. Взяв оставленную им двадцатку, я положил ее в карман.
В последние дни он урезал мое содержание и забрал кредитную карту в наказание за то, что я снял целый отель для себя и своих друзей после выпускного.
Оно того стоило. Помогло хоть на время забыть о смерти Робби и погрузиться в иллюзию того, что меня окружало до этого. Теперь мне оставалось лишь мечтать о моментах, когда я получал передышку от гнева, вины и проклятого горя.
Заперев за собой входную дверь, я, осторожно ступая, спустился вниз по лестнице и пошел прочь.
Бог встретил меня в конце дороги с банкой и трубкой в руках. На его лице сияла дерзкая улыбка.
– Я не стану этим заниматься, – проинформировал он, передавая мне инструменты для сегодняшнего мероприятия.
– Ты всегда такой трус, – отозвался я, здороваясь с ним кулаками.
Бог посмотрел на меня карими миндалевидными глазами, в них сверкнул озорной огонек.
 
Большинство людей, которые встречали нас впервые, утверждали, что мы похожи и связаны братскими узами.
Мы оба были высокими, со спортивным телосложением, темными волосами и глазами, а также полными губами и точеными челюстями.
Мы выглядели динамичным дуэтом.
– Почему бы нам просто не поехать на заправку и не наполнить там банку? – простонал он, став оглядываться по сторонам, чтобы проверить, заметит ли кто-нибудь, если мы начнем сливать бензин с машины моих соседей.
– Потому что за нами не должно быть слежки, – вновь пояснил я. Мы уже несколько раз обсуждали план.
Потеря стипендии стала для меня разрушительной, как только все окончательно прояснилось.
Прощальные слова матери, сказанные ею в больнице после несчастного случая, действительно задели меня за живое. И с тех пор, как она ушла, отец стал занозой в моей чертовой заднице.
Использовал деньги на обучение, как инструмент, призванный держать меня в узде.
«Да пошел он».
Отец щеголял голым задом по всему городу, высмеивая свой брак и маму.
Я ненавидел его и с нетерпением ждал момента, когда выйду из-под его крыла.
– Уверен, что хочешь сделать это? Я могу поговорить с твоим отцом за тебя, – Бог достал свой смартфон. – Все это может быть розыгрышем.
– Или тестом, – напомнил я ему.
Ходили слухи, что у кого-то имелись доказательства существования тайного общества, «Элиты».
Для большинства это было лишь городской легендой, о которой шептались старшеклассники, но те из нас, кто действительно знал о ее существовании, понимали, что членство приносило новые возможности, принадлежность к обществу, богатство, знания и статус.
Отец Бога, Бакстер Сэмюэль Богграт IV, или просто Четвертый, как его называли друзья, до сих пор не подтвердил свое членство даже собственному сыну.
Вот насколько было секретно и элитарно это общество. Однако я знал, что оно существовало, черт возьми.
Когда мне было двенадцать, и я какое-то время жил у Бога, одним из его любимых занятий было подбивать меня делать разное дерьмо. Как-то вечером он уговорил меня пробраться в кабинет его отца и заменить дорогой бурбон дешевым пойлом, которое он поручил купить в городе какому-то бродяге. У Бога всегда были проблемы с отцом. Как я и говорил: мы с ним сделаны из одного теста.
Я как раз собирался выйти из кабинета Четвертого, когда услышал тяжелые шаги. Мне пришлось быстро искать место, куда можно спрятаться. К моей удаче у Четвертого был огромный кабинет, соответствовавший его эго.
Шесть лет назад
Я бросился в центр кабинета, во все стороны крутя головой, пока не заметил пустое пространство у стены за диваном.
Когда дверь открылась, я уже спрятался, следя за каждым движением отца Бога. Мне было хорошо видно его фигуру с будто бы приклеенным к уху телефоном.
Я не отрывал от него взгляда, пока он шел к огромному автопортрету, висевшему по центру главной стены.
Создавший его художник упустил несколько подбородков Четвертого, но уловил жадность, всегда блестевшую в его глазах.
Когда он обхватил раму и отстранил ее от стены подобно двери, я распахнул рот, поскольку за картиной обнаружился встроенный сейф.
Это было так круто.
Четвертый набрал комбинацию цифр и открыл дверцу сейфа.
Сунув руку внутрь, он вытащил какую-то книгу с эмблемой в виде черепа на обложке, но надпись с такого расстояния я разобрать не смог. Снова поднеся телефон к уху, Четвертый нахмурился.
– Учитывая, что она унаследовала все его предприятия, мы обязаны завербовать ее в «Элиту».
После нескольких тяжелых вздохов он покачал головой.
– Это было в колледже. С тех пор она хорошо устроила свою жизнь. Может, мы дадим ей небольшой стимул. Я хочу, чтобы ее имя было в этой книге, – проворчал он, бросив талмуд на стол, и опустил свою задницу в кресло, тут же схватив горсть конфет из вазы на столе и запихнув их в рот с таким желанием, словно никогда больше таких не получит.