Демон движения

«Горит!» — подумал он, впадая в состояние необыкновенного возбуждения. Через минуту уже знал, где вспыхнул пожар: черный столб дыма, время от времени прорезаемый факелами пламени, расцветал над виллой пани Олыиицкой...
Бегом бросился вперед по улице и через пару минут яростно протискивался сквозь собравшуюся толпу людей, которая полукругом окружила дом, преградив доступ спасающим.
— С дороги! — кричал он, едва осознавая себя. — С дороги!
Ворвался через застекленную веранду внутрь пылающего дома.
— Пани Станислава! — кричал, разыскивая ее по всем комнатам. — Где вы?
Несмотря на завесу густого дыма и огонь, который уже поглотил правое крыло виллы, первым делом бросился в ту опасную сторону.
Однако там ее не нашел. Чумазый, черный от копоти, с обгоревшими волосами, вырвался из пламени и вбежал через прихожую в спальню. Там и застал ее, полусомлевшую
- 421 -
от ужаса, беспомощно лежащую поперек кровати. Ее длинные волосы с медным отливом, выскользнув из переплетения завязок, рассыпались золотым покровом на подушке.
— Как же ты красива! — зашептал он, подавая ей стакан с водой. — Как же необыкновенно красива!
Стася открыла глаза и узнала его. Чувственная и сладкая улыбка осияла ее прекрасные черты:
— Дорогой!
И среди гула пламени, среди клубов дыма она отдалась ему в неописуемом наслаждении.
Пьяный от счастья, вынес ее в объятиях через окно и легко, осторожно, как дитя, положил на траву в парке позади виллы...
Тем временем прибывшая в критический момент пожарная команда спасла дом; благодаря ловкости и энергии пожарных «Гопляну» удалось уберечь от полного уничтожения. Ущерб, причиненный огнем, исправили в течение нескольких недель, и через месяц после происшествия прекрасная вдова могла принимать гостей, как раньше, в своем роскошно обставленном салоне.
Поведение Кобержицкого после того случая было загадкой для Стаей. Долгое время после пожара он не появлялся на вилле и как будто избегал ее. Только после неоднократных приглашений пришел, крайне робкий и смущенный. От страсти, которая так стихийно вспыхнула на краткий миг, не осталось и следа: снова, как и раньше, был утонченным и предупредительно-вежливым, однако не выходил за рамки обычного знакомства. Казалось, что он напрочь забыл о том, что произошло между ними во время пожара.
Несмотря на очевидные проявления чувств со стороны Ольшицкой, вел себя скромно и сдержанно. О повторении сцены, случившейся двадцать второго августа, не могло быть и речи: чувствовал себя просто физически неспособным к чему-то подобному; отсюда и вытекала преувеличенная сдержанность в отношении чувственных излияний Стаей, которых он не мог бы удовлетворить как мужчина.
Однако, заглянув поглубже внутрь себя, он заметил, что в его эротической жизни произошла некоторая перемена:
- 422 -
несмотря на полное чувственное равнодушие, он ощущал симпатию к золотоволосой женщине, более сильную, чем прежде; однако это чувство было вполне платоническим, если вообще то, что он испытывал к ней, можно было назвать чувством. Во всяком случае, он быстро понял, что расставание было бы для него сейчас слишком досадным, если не болезненным; нуждался в ее обществе и с нескрываемой радостью спешил на свидание.
Однако ей этого было недостаточно. Пани Ольшицкая полюбила его сильной и страстной любовью здоровой и нормальной женщины и желала, чтобы он ответил ей взаимностью. Его непостижимое сопротивление, особенно после того, что между ними произошло, оскорбляло ее женское достоинство и раздражало чувства.
Неудивительно, что вскоре это привело к жарким и ожесточенным столкновениям.
Как-то вечером, в довольно поздний час, он провожал ее домой из театра. Перед воротами дома хотел было попрощаться, но она чуть ли не силой затащила его внутрь. Он уступил, и они вместе поужинали. Отослав слуг, подсела к нему на софу и, неожиданно обняв за шею, страстно поцеловала в губы.
Кобержицкий не ответил на поцелуй, лишь слегка отодвинулся и мягко отвел ее ласкающие руки.
На лице Стаей отразилось выражение неизмеримой боли.
 
— Пренебрегаешь мной? — спросила, гордо выпрямившись.
— Нет, напротив. Почитаю и уважаю вас, как мало кого. И поэтому так поступаю.
Сдвинула великолепные дуги бровей и проникновенно всмотрелась в него:
— Не любишь меня!
Кобержицкий встал и, ласково взяв ее за запястье, спокойно ответил:
— Наоборот, я люблю тебя, но не так, как другие. Я люблю тебя, Стася, но на свой манер. Не умею иначе. Моя любовь лишена чувственности.
- 424 -
— В таком случае, как мне понимать твое поведение тогда? — спросила она, заливаясь пурпуром стыда при воспоминании о моменте наслаждения.
— Прошу прощения, — шепнул он, склоняясь к ее руке. — Я обидел тебя. То был особый момент, когда я не владел собой, словно был без сознания.
Он провел ладонью по лицу, будто хотел стереть с него глубокую черту страдания, которые пробороздила его в этот момент.
— Прости, Стася, прости! Умоляю тебя! Во время пожара я не отвечаю за себя.
Бросился к ее ногам, обнимая колени руками.
— Я ненормальный, — простонал он, пряча лицо в ладонях. — Я выродок, не похожий на других. Знамение огня лежит на мне. Я его дитя и игрушка. Нельзя мне приближаться к тебе. Не могу стать твоим мужем, Стася. Я должен попрощаться и уехать отсюда навсегда; не хочу тебя дальше обманывать. Ты полюбила калеку.
Он замолчал, и его грудь начали сотрясать рыдания. Впервые в жизни Кобержицкий плакал над своей ущербностью, впервые признал, что является ненормальным исключением.
Стася подняла его с колен и, прижав голову к своей груди, шептала мягким ласковым голосом слова утешения и любви:
— Если любишь меня по-настоящему, ты должен жениться на мне. Я готова отречься от физического наслаждения, чтобы стать твоей женой и быть вместе с тобой. Или ты думаешь, что я не смогу удовольствоваться чистыми, идеальными отношениями? Я люблю тебя, Владек!
Кобержицкий колебался. Великая любовь этой женщины одурманивала его; громадная самоотверженность и отрешенность казались ему неправдоподобным. В конце концов он уступил и согласился. Через месяц она стала его женой.
Однако дню их свадьбы суждено было стать днем катастрофы. Еще за несколько дней до этого Стася выглядела сильно расстроенной: то бледнела без причины, то вдруг
- 425 -
заливалась румянцем; иногда казалось, что она впадает в тупую, печальную задумчивость...
Когда после свадебного пира молодожены остались наедине, она, с блестящими от возбуждения глазами, провела его в свой будуар. На минуту Кобержицкий остался один.
Он чувствовал себя удивительно неловко, словно пристыженный. Уселся на оттоманку и закурил папиросу. Выпуская под потолок клубы голубого дыма, пытался разобраться в ситуации. Она казалась ему неловкой, архи-смешной.
— Глуповатая история, — буркнул он, стряхивая пепел с лацкана фрака.
В этот миг из-за портьеры, отделявший будуар от спальни, вышла его жена...
Она была полностью нагая. Ее роскошное точеное тело слепило снежной белизной на фоне пламенного покрова волос, которые каскадом падали едва ли не до самых ног. В руке держала горящую лампу в форме золотого лотоса. Покачивая прекрасными выпуклыми бедрами, подошла к нему с улыбкой пьяной менады*.
— Эта ночь принадлежит нам — ночь огненного чуда — твоя ночь, муж мой и любовник. Как же я счастлива и горда!
Поднесла огонек ночника к портьере; в тишине затаенного дыхания драпировка медленно занялась; длинная узкая лента огня начала подниматься по краю занавеси под потолок. Затем из недр дома отозвался сухой треск пожираемой пламенем мебели, и в ноздри ударил запах гари.
— Смотри!
Откинула пылающую портьеру, показывая на спальню. Кобержицкий увидел в ее глубине клокочущий клуб пламени.
— Разве не замечательная картина, мой милый? — спросила, выпуская из руки лампу.
И закинула ему на шею пару прекрасных рук.